А мы вернемся через три минуты, как всегда.
РЕКЛАМА
Дорогие друзья, мы с вами подошли к четвертой четверти эфира. Но прежде чем переходить к мини-лекции, я все-таки отвечу еще на один вопрос, пришедший в последний момент и очень меня позабавивший.
Что касается темы лекции, то опять-таки в последний момент мне удалось выцепить письмо, в котором содержится… Оно одно всего, потому что все остальные на этот раз — либо не трогающие меня задания, либо слишком от меня далекие, и надо долго готовиться. Но вот одно мне показалось забавным — «Образ Сталина в мировой литературе». Это в связи с награждением Данилкина.
Вот Ленин представлен в литературе довольно широко. Есть блестящий очерк Куприна. Есть замечательный роман Толстого Алексея Николаевича «Гиперболоид инженера, — скажем так, — Ленина». Есть очень хороший портрет его в романе Алданова «Самоубийство», где он дан глазами любящей женщины, поэтому… ну, есть ощущение некой вождистской незаурядности, а не только голимого прагматизма. Надо сказать, что у Данилкина он написан не без любви, поэтому там есть о чем говорить.
А вот что касается Сталина, то у Сталина какая-то харизма в этом смысле совсем отрицательная и неприятная. Но все его подавали по-разному. В Ленине каждый видел отражение себя, ну, если угодно… Вот это интересная действительно тема. Каждый, описывая Ленина, такую как бы идеальную пустоту, усердно заполнял ее собой и проецировал себя на Ленина. А Толстой Алексей Николаевич, скажем, увидел в Ленине-Гарине свой азарт, свой восторг от гибели мира и от начала чего-то нового. Ему вообще очень нравилось описывать массовые безумства, как в «Союзе пяти», как в прологе «Сестер». Кто-то, подобно Куприну, увидел в нем свою волю страшную. И хотя это пугающая воля, и воля в каком-то смысле бесчеловечная, но Куприн тоже, во всяком случае до последних лет, был человеком гигантской воли и творческой силы. Алданов увидел в нем, наверное, свою концепцию истории такой фатальной, которая не верит абсолютно в человеческие доблести, а верит только в слепой случай. Ну, в общем, хотя Ленин у него как бы материалист, но вместе с тем он такой удачник, он человек, который опирается на этот слепой фатум и за его счет решает свои задачи. То есть каждый видит в Ленине что-то свое — неважно, положительный он там герой или отрицательный.
А вот в Сталине каждый видит своего демона — то, чего он больше всего боится и ненавидит. Вот в Ленине, во всяком случае в советской культуре, видят какой-то положительно заряженный полюс, а Сталин — это то, как представляют абсолютное зло. И вот представления об абсолютном зле у всех разные.
Кстати говоря, вот правы те люди, которые говорят, что «Ленин в Цюрихе» — это как раз глубоко личная книга. Это действительно так. И никогда этого не отрицала и Наталья Солженицына (со слов, кстати, мужа). Очень многие отмечали в Ленине солженицынские черты. Сочиняя Ленина — героя, о котором мало известно, его внутренняя личная жизнь абсолютно закрыта, как яйцо, такая замкнутая каменная структура, — каждый все-таки помещает туда личное содержание. А вот если Ленин в Цюрихе у Солженицына все-таки человек, то Сталин у того же Солженицына — это просто какое-то страшное воплощение физиологии, сплошной физиологии, абсолютно ничем человеческим не обеспеченной. Ну, об этом можно еще поговорить.
Пока я, с вашего позволения, тут отвечу на довольно существенный вопрос: «Я недавно перешел на новую работу, где объемы задач превышают норму в четыре-пять раз. Все сидят на выходных, уходят с работы не раньше девяти часов вечера. Я лично столкнулся с понятием профессиональной деформации. Все разговоры у людей только о работе, никаких иных интересов вообще. На работе заводят семьи. Коллектив пожирает сам себя. Градус лицемерия, зависти и злобы зашкаливает. Я раньше всегда считал профессионалов счастливыми и достойными людьми. Но ведь здесь максимальное проявление профессионализма. Что думаете по этому поводу?»
Сергей, это не проявление профессионализма. Я должен вам сказать, что профессионализм в организации работы как раз не совместим с авралами, а вы рисуете здесь довольно типичную картинку аврала.
В чем проблема? Вот у Николаевой в «Битве в пути» противопоставлены два организатора производства. Есть Бахирев — человек скучный, который, может быть, по-человечески очень милый, но скучный, потому что он организует работу так, что пытается докопаться до причины брака, требует соблюдения технологических условий, требует, чтобы все делалось в срок. В общем, он зануда, такой жесткий наследник на самом деле двадцатых годов.