Я только одну книгу не мог ему простить, о чем я с ним говорил довольно откровенно, — это «Безумную Евдокию», в которой талантливый ребенок показывался как эгоист, вундеркинд, зацикленный только на самом себе, на жажде первенства. Это было не так. Эти дети были не такие, я это знал. Они не эгоисты. Их сосредоточенность на себе была скорее жертвенной, сосредоточенностью художника на своем даре. Но многие, а особенно, конечно, «Поздний ребенок» и «А тем временем где-то», многие вещи Алексина семидесятых и шестидесятых годов были очень добрыми, умными (а «Третий в пятом ряду» замечательная?) и талантливыми по большому счету, немножко истерическими, может быть.
Ну, тогда многие талантливые дети были истерическими, они взрослее были, чем нынешние. Взрослее — в смысле печального опыта лжи, который их окружал. Ну, вот вы посмотрите в Новый год на наших талантливых детей, которых сюда набьется значительно больше, чем я бы хотел, потому что они очень хотят все в эфир. Они ужасно жизнерадостные. Понимаете, в них нет подпольных комплексов. Они здоровые. И мне с ними поэтому так приятно и весело. И я не чувствую себя стоящим над пропастью во ржи и тормозящим их на каком-то гибельном пути. Но, с другой стороны, меня немножко смущает их жизнерадостность. Мне бы хотелось немножко, знаете, как у Мицкевича, «пару зернышек горчичных». И вот у Алексина этого было много. И я его считаю большим писателем, очень душеполезным.
А мы вернемся через три минуты.
НОВОСТИ
Продолжаем разговор. Поотвечаю я немножко на письма, с вашего позволения. Тут, кстати, приходит довольно много и на SMS. Спасибо всем.
«Приближаясь к 27-летию…»
Я помню, как меня знакомили с Лидией Гинзбург, мне было 21, и она так задумчиво своим несколько скрипучим голосом сказала: «Бывает же 21 год…»
«…За просмотром подросткового сериала, увиденного в прошлом году… увиденного десять лет назад, я пришел к мысли, что подростковых переживаний я не ощущал в должной мере, — ну, значит, у вас все впереди. — Вдруг захотелось, чтобы мне снова было шестнадцать. Хочу пережить интенсивность переживаний любви, поиска независимости, противостояния с миром. Посоветуйте книгу, описывающую становление личности в подростковом возрасте. Желательно, чтобы рассказ в ней шел от лица подростка. Хочется восполнить нехватку тех переживаний».
Да знаете, мне кажется, не надо особенно их восполнять. Это не самые — ну, как бы вам сказать? — не самые плодотворные и не самые радостные переживания. Не буду вам советовать «Над пропастью во ржи» именно потому, что «The Catcher in the Rye» — это такая вещь пародийная, насмешливая, она очень смешная. И герой противный. И чем больше я ее перечитываю, тем мне смешнее.
Я вам могу посоветовать не часто упоминаемое произведение — это повесть Рувима Фраермана «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви». Это волшебный стиль. Кстати, вот Матвеева, которая хорошо знала Фраермана, товарища ее отца по Дальнему Востоку, она называла «Дикую собаку Динго» произведением волшебным, выдающимся, языковым чудом и лучшей повестью о любви считала «Дикую собаку». И написала, кстати, для радиоспектакля по просьбе Фраермана одну из лучших своих песен — «Синее море». То есть у нее мелодия была задолго, она ей приснилась, а Иван Семенович Киуру, муж ее, ей посоветовал, про что это должно быть — и она стремительно ее написала. И я больше всего люблю тот куплет, который она выбросила потом, который вошел в радиоспектакль (там Камбурова это поет): «Ночь раздувает угли восхода, замирают гудки парохода».
Как я люблю эту вещь! И как я люблю «Дикую собаку»! Олег Павлович Табаков, дай Бог ему здоровья, который там озвучивает нанайского мальчика Фильку, я до сих пор помню, как он голосом своим неповторимым произносит: «Маросейка». Там Таня говорит: «Есть такая страна — Маросейка». — «Маросейка? Наверное, это остров. Проклятые острова! Они никогда не удерживаются в моей памяти!»
В общем, почитайте. «Дикая собака Динго» — это самая глубокая, чистая и удивительная повесть о первой любви. Фильм Карасика тоже неплохой, но мне больше нравится эта повесть. И вот там подростковое какое-то чудо. Она очень кризисная вещь. И кризис мировоззрения этой девочки Тани очень понятен. У нас дома вообще как большое чудо сохранялась книжка с автографом Фраермана, потому что мать его когда-то пригласила (году в семьдесят, по-моему, первом), уже очень старенького пригласила его от Бюро пропаганды, и он у нее в школе выступал. И вот для меня было совершенным чудом, что можно увидеть Фраермана, потому что он был для меня классик — не меньше Паустовского, кстати, по масштабу. Вот «Дикую собаку» я вам очень советую перечитывать, потому что вот там то, чего вы жаждете, Леонид, там вот эти самые подростковые проблемы, которых я, вообще-то, никому не пожелаю, потому что ничего в этом хорошего нет. Но из них можно делать великую литературу.