Хотя многое меня там так бесит, просто это невозможно! И я пародию на нее такую, помню, с женой сочинял про то, что… про двенадцать подвигов майора Звягина: майор Звягин переводит старушку через улицу, майор Звягин лишает феминистку невинности… Ну, там все было придумано довольно жестоко. Но при всем при этом это книга умная. И по крайней мере, хаоса у вас в голове после этого не будет. Я даже боюсь, что после этого у вас в голове воцарится слишком казарменный порядок. Но в любом случае прочесть эту книгу следует.
Из других? Знаете, вот если вам серьезную литературу надо, то первый роман воспитания, первый автобиографический роман в европейской литературе, первый вообще великий европейский роман — это «Исповедь» Блаженного Августина. И книги с девятой по одиннадцатую, даже с седьмой по одиннадцатую надо знать наизусть. Сначала там несколько больше теологии, ну а дальше идет такой страшнейший глубочайший психологизм. Я думаю, что прустовские корни в «Исповеди» Блаженного Августина. Я столько времени провел с этой книгой в свое время! И я так долго говорил цитатами из нее! «Я — человек, которому лучше пробудиться — все еще спал и понимал, что мне лучше пробудиться, но все еще был окован сном». Это было мое состояние в какое-то время. Нет, он совершенно великий писатель. И для меня эта книга была такой… я ненавижу слово «инициация», но, если хотите, таким существенным толчком.
«Всякий раз, когда начинаю книгу или фильм, подвергаюсь атаке со стороны таких соображений: а вдруг я ничего не почувствую? вдруг не впечатлюсь? Что это по-вашему? И как быть?»
Ну, знаете, шедевры, как известно, сами выбирают, на кого им производить впечатление, а на кого — нет. Вы совершенно не обязаны повторять чужие реакции. Я вам больше скажу: когда я прочел «Алису в Стране чудес», я был дико разочарован, я вообще не понимал, из-за чего столько шума. И я ее по-настоящему стал понимать лет с тридцати. Ну, просто, может, вам шедевр не под руку попался или не вовремя.
Я до сих пор не понимаю, что Кушнер находит в Прусте. Ну, вот я сколько… Я в разных переводах брался за него. Тут, кстати, вопрос: «В каком переводе Пруста читать?» Кушнер французский выучил, чтобы его читать в оригинале. И кстати говоря, именно чтение в оригинале заставило его говорить, что «Пруст — не столько проза, сколько такая особенная поэзия». Может быть. Ну, перевод Баевской мне кажется образцовым, но я-то по-французски не так говорю, как Кушнер. Поэтому мне кажется, что и Пруст переоценен, да и масса есть книг, которые не легли мне на душу. Знаете, «Тихий Дон» я полюбил лет в сорок. Если вам что-то не показалось — ну, просто вы это читали не в то время. А может, это вообще не ваше. Никакого греха в этом нет.
«Мне кажется важным услышать лекцию о Хармсе, особенно после воспоминаний Марины Малич».
Хорошо. Хармс вообще уверенно побеждает… А, нет! Набоков. Набоков не отстает!
«Есть ли у вас учебный курс про продвижение?..»
Нет, этим я не интересуюсь совершенно. Продвижение — это в наше время не составляет проблемы. Напишите шедевр — и все его заметят.
«Прочитав произведения Гарина-Михайловского, я понял, что это писатель довольно талантлив, — слава тебе, Господи! — однако крайне возмущен его узколобым шовинистическим отношением к инородцам».
Вот чего там нет! Слушайте, ну это как надо читать Гарина-Михайловского, чтобы вычитать у него — я не знаю где — такое отношение к инородцам? И о чем собственно идет речь? Во всяком случае, в тетралогии (ну, «Детство Темы», «Гимназисты», «Студенты», «Инженеры») я ничего такого не встречал. Может быть, в каких-то очерках это есть. Ну, надо перечитать. Гарин-Михайловский, по-моему, как раз, наоборот, такой пример замечательного просвещенного гуманиста. Ну, вам виднее. Я поищу. Есть просто такие люди, которые находят сейчас шовинизм во всем, требуют извиняться за любые шутки. Ну, как канал ТНТ несчастный, который падает жертвой постоянных претензий и уже извиняется за извинения. Мне кажется, что такая жажда быть обиженным постоянно выдает какое-то — как бы сказать? — не очень здоровое состояние.
«Насколько сильно на вас повлияли коллеги в журналистике?»
Ну, два человека на меня влияли очень сильно. Прежде всего, своей способностью… Три. Своей способностью меня терпеть. Три моих главных редактора: Мальгин, Пилипенко и Муратов. Причем Пилипенко — в наибольшей степени. Я не люблю хвалить начальство (тем более что он остается моим главным редактором, а я — креативным редактором «Собеседника»), но честно вам скажу: вот если я и видел человека на грани святости — по отчаянной защите своих журналистов, по умению входить в их положение, по терпимости, по таланту, по остроумию, по умению находить к каждому его амплуа, — то это был и остается Пилипенко, такой очень важный для меня человек. Кстати говоря, он до сих пор у руля «Собеседника».