С чем связан такой интерес к Толстому? Понимаете, мы все-таки очень юбилейное общество. Мы, не имея почти внутриполитических поводов, реагируем на внешние. Вот в этом году 190 лет Толстому — конечно, не 200, но все-таки юбилей круглый. И он заставит о Толстом говорить, хотим мы того или нет. Понимаете, все-таки это же еще и заодно повод лишний раз перечитать «Воскресение» с его до сих пор опасными церковными, точнее, антицерковными главами. Это повод вспомнить «Войну и мир». Это повод поговорить об «Анне Карениной» с разных — не только литературных — позиций.
То есть в этом году, в отличие от Русской революции, Лев Толстой будет радикально переосмыслен. Революция не была, и это понятно — потому что, как говорил Алексей К. Толстой, «ходить бывает склизко по камешкам иным». А вот Толстой — это вроде бы такой предлог вполне цивильный для разговора о русском характере, литературе, истории, способе ведения войны и так далее. Тем более вышла книжка Понасенкова, очень сильно взбаламутившая историческое сообщество. Никак ему не могут простить, что он институционально никак в это сообщество не встроен, не является ни кандидатом, ни даже дипломированным историком. Хотя книга, на мой взгляд, выдающаяся. Есть о чем разговаривать. Поэтому давайте будем наблюдать, как конкурируют три темы о Толстом, если за это время не появится что-то экстраинтересное на почте.
А пока я начинаю отвечать на форумные вопросы, которые в этот раз поражают своим, скажем так, непраздничным, интеллектуально насыщенным содержанием. Вообще меня очень радует, что эти новогодние праздники большинством используются все-таки для повышения собственной читательской, а иногда и писательской квалификации. Нет ощущения какого-то сонного царства, какого-то перманентного жранья и пития. Наоборот… Ну, вот я лекции читаю детские. Там детей приходит очень много. И не сказать, чтобы их загоняли пинками. Они понимают сложные разговоры. У нас там на Ермолаевском вот сейчас лекция о Блоке, о Некрасове, о Пушкине — вот такая триада поэтическая. И удивительное количество детей и взрослых, которым интересно среди каникул на эти темы разговаривать. А поскольку лекции очень сложные, совсем не детские, я поражаюсь тому, что они, в общем, не засыпают, а довольно активно реагируют.
Вообще меня очень раздражают вот эти многочисленные сетования в социальных сетях на затянувшиеся праздники. Работу вы не любите, это я понимаю, да. Ну, действительно в русском сознании всегда работа, физический труд — это скорее проклятие человека, нежели его благословение. Но вам и отдых не нравится. Что же вас тогда устраивает? Видимо, больше всего вас устраивает имитация работы — то есть такая работа, которая сама по себе является отдыхом, но при этом выглядит как такой отчаянный труд на благо государства или на благо общества. То есть ничего не делают, но чтобы за это ничего не было. Вот это, видимо, такое любимое российское состояние на сегодняшний день.
Мне же, например, ситуация праздности очень нравится, потому что это одно из немногих таких, что ли… одна из немногих возможностей заняться собой, заняться своими делами: что-то сочинить для себя, не писать в номер, не ходить на какие-то мероприятия. Я с большой радостью замечаю, что стал значительно больше сочинять. Я так думаю, что стишков десять-пятнадцать по итогам этих каникул у меня прибавится, и я постепенно буду их на нашу общую радость печатать.
«Поздравляю с Новым годом,— вас также,— но вопрос не новогодний,— слава богу.— Является ли девятая глава «Бесов» «У Тихона», где происходит исповедь Ставрогина, неотъемлемой частью романа, или Достоевский решил ее не включать в произведение по своим соображениям? Проясняет ли она характер Ставрогина или только запутывает дело? Является ли сам Ставрогин «бесом», и почему? Является ли «бесом» Раскольников?»
Понимаете, никакого личного решения Достоевского здесь не было, а было личное решение Каткова, который печатал «Бесов», как и практически все, что Достоевский писал в последние годы (ну, кроме «Подростка», отданного «Отечественной записке»), все печатал у себя. «Русский вестник» — это журнал достаточно консервативный. В частности, именно Катков запретил печатанье последней части «Анны Карениной», раз уж она упоминалась, она вышла отдельной брошюрой. И его, видите ли, насторожили скептические мнения Толстого о добровольцах, едущих защищать братьев-славян. Там все чудовищно актуально, если сейчас это перечитать. Тем более что понятия этих добровольцев о том, что им предстояло делать, были самыми приблизительными, и большинство ехало туда компенсировать свою бытовую неудачливость. Очень горькая часть, очень точная.