Хотя если бы фашизм пришел в том или ином виде… Я не верю, конечно, что он придет через Навального, но он может прийти через кого-то из правых радикалов. Вот если он придет, то не исключено, что на какой-то короткий момент это будет даже благом, потому что он покажет личико, понимаете, с ним можно будет бороться. Пока он растворен в крови, его не видно, мы не можем ущучить эту болезнь. А вот когда она выходит наружу, на поверхность… Ее стало очень хорошо видно в четырнадцатом году во время так называемой «Русской весны». Конечно, никакого отношения к славянской солидарности это не имело. Вот тогда многое стало понятно.
И я думаю, что и сейчас Россия практически обречена на то, что следующий руководитель будет сталкиваться постоянно на каждом шагу с сильнейшим соблазном фашизации. Может, конечно, случиться радостный шок от свободы. А может случиться шок от национального унижения, о котором тоже идет речь. Оно будет нарастать все эти годы. Мы будем вызывать у мира все большую неприязнь, будем становиться все более изгоями, поэтому фашизм в России вероятен. Конечно, Навальный, я верю, не будет заигрывать с этими силами.
Проблема в том, что (вы подчеркнули важную мысль) больные времена порождают больную ситуацию, ситуацию больного выбора. Вот я применительно к Владимиру Тендрякову все время писал, что тендряковские коллизии семидесятых годов — в «Расплате», в «Ночи после выпуска», в «Шестидесяти свечах» особенно — они ведь морально неразрешимы, они не имеют правильного решения. Почему? Потому что ситуация, породившая их, больная и неправильная. Мальчик, который убил своего отца-алкоголика, он правильно сделал или нет (в «Расплате»)? Нет, конечно, неправильно. А у него выхода не было. Сама исходная ситуация, в которой вообще религиозное, нравственное начало в обществе блокировано, она не позволяет решить эту проблему. Точно так же, как больные коллизии порождает Гражданская война в романе Фадеева «Разгром», вот когда раненого, насколько я помню, Фролова Левинсон отравил. Он правильно сделал или нет? Нет, он сделал неправильно. Но в больной ситуации, в коллизии Гражданской войны у него нет другого выхода.
То есть, грубо говоря, здесь надо полагаться только на Лешека Колаковского, замечательного польского, а впоследствии английского мыслителя, который сказал совершенно однозначно: «Моральные решения может принимать только каждый для себя, и законом ни для кого оно быть не может». Мы знаем идею Канта о том, что надо действовать, как если бы твое решение могло быть моральным императивом для всех. Это не только Кант говорил, а это старая мысль о том, что надо стараться превратить свое поведение в нравственный кодекс. Колаковский совершенно правильно отвечает: «В условиях больного общества нравственного кодекса быть не может. Этический кодекс созидается ежеминутно». Надо сказать, что идеи Колаковского в шестидесятые годы произвели огромное впечатление на Окуджаву, который собственно после Польши во многом убедился в своей, что ли, легитимности, в точности своих интуитивных догадок.
Поэтому никакого единого правила — ходить на выборы, не ходить на выборы, бойкотировать их, не бойкотировать — их просто не может быть. Не может быть общего выбора для всех. Поскольку ситуация больная, нет единого правила поведения. Каждый должен действовать в соответствии со своим темпераментом, со своими правилами и со своими принципами личными, которые созидаются ежеминутно. Поддерживать или не поддерживать Навального — тоже каждый решает сам. Поддерживать или не поддерживать Ксению Собчак — опять-таки каждый решает сам.
Вот у меня в понедельник, 8-го числа, будет лекция (надо только уточнить — где). Мне предложили из штаба Собчак прочесть какую-нибудь лекцию — необязательно в поддержку, можно против, но вот об этом феномене. Я предложил тему «Ксения Собчак как героиня русской литературы». Она действительно занимает важный архетип в нашем сознании, поэтому она так укоренилась. Я собираюсь о ней говорить. Ксения Собчак — это вообще Маленькая разбойница: она происходит из элиты, но при этом очень демократична. Вот об этом будем говорить: почему Ксения Собчак является героиней русской литературы?
Я не знаю, в какой степени я буду ее поддерживать, но во всяком случае я не буду на нее работать, потому что я вообще ни на кого работать не могу (это давно доказано опытом). Но она мне симпатична. Я много раз говорил: я симпатизирую ее отваге. И больше того — человек, которого ругают все, всегда может рассчитывать на мое сострадание. В данном случае ее ругают, ну, скажем так, не все, но очень многие, а она совершенно безбашенно и откровенно подставляется.