Дело даже не в том, что у него фраза звенит, а дело в том, что Капоте, тут мы вспоминали недавно с Кутенковым его рассказ «Привет, незнакомец», этот «Hello, Stranger», и я лишний раз поразился, какой страшной глубины этот рассказ, как он меня поразил еще в детстве. И когда я прочел его в «Музыке для хамелеонов», я же всего Капоте начал читать очень рано, с тех пор как мне Алла Адольфовна, учительница моя, дала «The Grass Harp» — все, что я находил, я читал. И мне привозили много из-за границы его, и я прочел когда «Незнакомца»… А «Незнакомец», кстати, был переведен и в России, в одной антологии для подростков. Я поразился тому, как много туда заложено, как он амбивалентен, кругл и как его можно по-разному прочитать. Может быть, он действительно влюбился в эту девочку, а не просто испытывал к ней сострадание.
Ну прочтите, это очень сложный и очень хитрый рассказ — рассказ о том, как беззаконная любовь разрушила жизнь человека, о том, как он любит маленьких девочек, и о том, как нельзя не любить маленьких девочек. Но он для себя выдает это за гуманность, за человечность. Ну, это такая, понимаете, что ли, более американская, и менее сопливая, менее слюнтяйская, более жестокая версия Гумберта. Хотя роман Набокова совсем не про это, а, как мне кажется, про Россию. Ну ладно.
А почему Гор Видал его любил или не любил — знаете, я когда-то спросил про Капоте одного очень хорошего писателя, а именно Майкла Каннингема, который, как и Капоте, не скрывал своей гомосексуальности. Говорю: «Ну как вы относитесь к Трумену?» — «Никак». Знаете, он сказал, вот дословно я помню: «Это кружевные занавески на окнах большой американской литературы».— «Ах же ты,— мне захотелось ему сказать.— Ну если он — кружевные занавески, то про тебя-то я уж вообще не знаю, хотя ты очень хороший писатель». Ну какие тебе кружевные занавески, гениальный писатель! Да, немножко кружевной, конечно, но это, знаете, я прямо тогда обиделся и наговорил ему резкостей в этом интервью. Хотя Каннингем прекрасный.
Я к тому, что Капоте вызывает у многих неприязнь как такой, знаете… Не только у Гора Видала. Про Гора Видала он наговорил каких-то сплетен, пустил про него. Он был вообще на язык парнем довольно несдержанным, и с очень многими в жизни рассорился навеки именно по причине своей, так сказать, сплетнической и немножко бабской природы. Ну это бывает у гения, подумаешь. Бродский же говорил: «Самое интересное — это метафизика и сплетни. Впрочем, это одно и то же». Именно потому, что о метафизике мы тоже не знаем ничего определенного. Так вот, Гор Видал просто обиделся на конкретный эпизод.
Ну, немножко он завидовал, конечно. Потому что Трумен, будучи слезлив, плаксив, сентиментален, недисциплинирован, написавший очень мало, был, во-первых, любимцем критики и патологическим удачником, что он ни напишет — все расхваливали. Вундеркинд, чего хотите, в двадцать четыре года он как напечатал «Other Voices, Other Rooms», так все и закричали: «Трумен, Трумен, наша гордость». Его надеждой прозы назвал Сомерсет Моэм, который вообще никого не хвалил, ну и пошла, стало быть, восторженная волна.
Кстати, меня спрашивают:
«Кого вы читаете для успокоения?»
Моэма читаю, очень успокаивающий автор. Хотя я предпочитаю не волноваться.
И Трумэн, естественно, портил себе отношения со всеми. Но не любили его за то, как Моцарта: «Осеняет голову безумца, гуляки праздного». Ты тут сидишь, всю жизнь пишешь какую-нибудь трилогию про американскую историю или глубокую психологическую прозу, или какой-нибудь социальный реализм, и тут приходит этот клоун, вообще маленького роста, с женским писклявым голосом, с обидчивостью, с неумением вовремя сдавать тексты, с вечными склоками и с дружбой с голливудскими актрисами, к тому же не скрывающий совершенно своих извращений — приходит и пишет лучше тебя. Да как же с этим смириться?
Его любили либо такие алкоголики завязавшие, как Джон Чивер, которого я, кстати, тоже очень люблю, либо такие одержимые депрессией, как Стайрон. То есть чтобы любить Капоте, надо было быть таким же больным, как он сам. Людей сближают не общие взгляды, а общие болезни, общие пороки. И вот понять, что он чистый и прекрасный ребенок американской литературы — надо было быть таким, как он.
«В книжке «Великие интервью журнала «Rolling Stone» прочитал интервью Трумена, данное Энди Уорхолу. Оно весьма шокирует».
Конечно, шокирует. Знаете, его задачей было шокировать Энди Уорхола. Это не так легко, скажу вам.