Я думаю, он оценил бы Беккета, вот там, где реализм вообще похерен, а условность доведена до такой степени, что становится самоцелью. Там уже голое страдание глядит со сцены. Вот мне кажется, Беккет Толстому бы понравился. И думаю, что, кстати говоря, «Улисс» стал бы одной из его настольных книг. Вот Джойс бы ему понравился, потому что он бы там увидел собственную школу внутреннего монолога.
Вообще воззрения Толстого на религию, в частности, на искусство как на пространство, полное отмены конвенций — вот мы не договариваемся, вот мы пытаемся воспринять мир как он есть — это тоже конвенция своего рода. Но только, как показала тонко довольно Лидия Гинзбург, это насаждение и педалирование других конвенций, других вещей. Вот он описывает, казалось бы, с голым натурализмом лежащую в гробу прачку, чтобы вызвать сострадание к ее участи. Но он тоже педалирует то, что вызывает сострадание к ней, а мог бы вызывать то, что вызывает ужас или отвращение, а мог бы, наоборот, подчеркивать прекрасные стороны Российской империи по сравнению с другим миром, как занимаются этим многие сейчас. То есть это не вопрос отмены фильтров, это просто другие фильтры, возможно, более тонко поставленные.
И вообще толстовская поэтика всегда довольно жестокая, всегда очень приближающая к нашему лицу зеркало с высочайшей разрешающей способностью. Я думаю, именно она и спровоцировала русскую революцию, потому что нельзя жить в мире, который описан Толстым, надо как-то его спасать немедленно. Не случайно он говорил: «У меня нет никакой философии, я просто как в горящем доме нашедший выход. И все остальные не видят огня. Я им указываю этот выход, бегу к нему, зову их за собой, а они не хотят. Это довольно частая у него метафора.
Но вот проблема толкло в том, что у Толстого такое ощущение катастрофизма мира, оно тоже продиктовано его художественным методом, вот видением тех вещей, которые видеть и подчеркивать не принято. Это разрушение всех зон умолчания. И конечно, в таком мире жить, вероятно, нельзя. Мир же, он по природе своей конвенционален. Но если это дает чудовищный результат социальной жизни, то художественный результат выдающийся. Это лишний раз показывает, что законы искусства нельзя распространять на жизнь.
Что касается «Анны Карениной», «Анна Каренина» — роман гораздо более глубокий, чем принято думать. И смысл этого романа довольно таинственен, он ускользает от простого социального или морального прочтения. Об отмене морали как категории вообще говорит эпиграф к книге: «Мне отмщение и аз воздам»,— не пытайтесь навязать себе моральные высказывания. Моральные высказывания, моральные оценки здесь расставляю я, автор, и я бог. Потому что если бы сказать: «Вот Анна жила плохо, и она наказана, а Левин жил хорошо и он счастлив»,— это очень глупо и примитивно, потому что в конце романа Анна кончает с собой, а Левин прячет от себя веревку, чтобы не повеситься, и ружье, чтобы не застрелиться.
Смысл романа выражен в его последних словах: «Каждый из нас волен вложить в свою жизнь тот или иной смысл». А имманентно этот смысл не отсутствует, вот такие жестокие вещи. Нельзя сказать, что счастливые семьи правильные, а несчастные неправильные. Да, просто каждая несчастная несчастлива по-своему, они эстетически более интересны, но в смысле итогов они одинаковы: все умрут. «Зачем воззвал господь к жизни этот пузырек в бесконечной ткани вселенной? Моя жизнь не более чем пузырь»,— там думает Левин. Так пока я сам себе не придумаю смысла, жить незачем. И это и есть ответ на главный русский вопрос: пока Россия себе не придумает смысла, она так и будет ездить по циклической железной дороге.
Ведь Анна Каренина, она не просто так попадает под поезд, она попадает под ту самую историческую предопределенность, которая становится главным лейтмотивом романа. Помните этот образ железной дороги, рока, им прошита вся книга. В железную дорогу играет мальчик Сережа в финальной части, это потрясающая сцена. «Вот мы играем в железную дорогу»,— рассказывает он Стиве, и потом кричит: «Оставьте все меня в покое!» Он появляется, этот образ, в самом начале, когда гибнет рабочий. Главное объяснение Анны с Вронским состоялось там. Обоим им снится мужичок, который кует железо, и паровозная почему-то топка. То есть на железной дороге происходит в романе все самое главное. И на железной дороге умер Толстой, попытавшись сбежать из своего дома, и в результате этого бегства попав в маленькую каморку железнодорожной станции, в комнату начальника станции.
Вообще действительно дух истории существует для того, чтобы его отрицали, потому что в толстовской истории, которая иллюстрирует его же роман, с поразительной наглядностью все это сказано.