«Анна Каренина», конечно, политический роман, потому что там изображена эпоха великих перемен: «У нас в России все переворотилось и только еще укладывается». Ничего не получилось, потому что опять Анна, которая в общем в русской традиции символизирует Россию, уйдя от государственного мужа, от Каренина, увлекшись беззаконной страстью, попала под тот же самый поезд, сделала хуже.
Если вы помните, реализация соблазна — это любимая набоковская тема — приводит не к освобождению, а к еще худшему закрепощению, когда, надеясь спастись с помощью адюльтера, все героини русской прозы, такие как Аксинья или как героиня «Хождения по мукам», или как Лара из «Доктора», они делают себе только хуже. Толстой Алексей Николаевич вынужден был приписать оптимистический финал «Хождению», а так-то, в общем, ничего хорошего для Даши и Кати там не светит, как и для Телегина и Рощина.
Поэтому совершенно очевидно, что толстовская матрица проступает во всей русской прозе, и в «Воскресении» с невероятной отчетливостью, когда Россия, растленная интеллигентом, выбрала марксиста, и это еще хуже, от Нехлюдова к Симонсону, этот путь. Не надо меня просто упрекать в вульгарном социологизме, потому что «Анна Каренина» — это именно роман о том, как попытка перемен сделала хуже. И выход из этих перемен оказался, как всегда, через войну.
Понимаете ведь, что окончательно подтолкнуло Толстого к такому разрешению романа? Он заканчивает книгу в пятьдесят лет, в свой, как он писал, лучший период. В семьдесят восьмом году заканчивается книга. А в семьдесят седьмом происходит безумный и радостный подъем русского общества по случаю Русско-турецкой войны и помощи братьям-славянам — Болгария, Шипка, Плевна — вот это все проблемы мучительные для Толстого. Потому что никаким выходом из ситуации война никогда не является. Война только глубже все загоняет. Для Вронского после смерти Анны не остается выхода, кроме как ехать на войну, а для всего русского общества не остается никакого выхода из неосуществившихся перемен, кроме как внешними средствами решать внутренние проблемы. Вот в этом политическая концепция «Анны Карениной».
Кроме того, то, что ее мужа и любовника зовут одинаково, они оба Алексеи — это тоже очень символично, что те, что эти. Нельзя найти выход во внешних переменах. И больше скажу, нельзя найти выход вот в такой перемене семейного своего статуса.
Наверное, прав Шахназаров, который вообще сделал в своем фильме довольно страшную Анну. Правда, он всего Левина в принципе выбросил оттуда: «Меня эта линия не интересует». Ну а что поделать, а меня она интересует гораздо больше, поэтому для меня его картина имеет ценность довольно относительную. Но это все равно замечательное кино, Шахназаров такой мастер, который плохо сделать не может, и уж совсем плохо. Он крепкий профессионал, и он мыслитель. Что бы он там ни говорил по телевизору, как художник он мыслит. И вот Анна, которая испортила, как он говорит, жизнь трем мужчинам — мужу, любовнику и сыну — это тоже такой достаточно непривлекательный образ России, для которой любые перемены к худшему.
Толстой не думает так, конечно, и он любит Анну, и он восхищается ею. Но вместе с тем он не может не признать того, что любая попытка сдаться беззаконной страсти приведет к разрушению и того немногого, что есть. Поэтому Анна Каренина — это еще и о соблазне революции. Вы скажете: «А что же, надо с Карениным оставаться?» Да нет, надо просто независимо от Каренина и от Алексея найти себе смысл жизни. Наверное, если бы Анна его нашла, то всем было бы лучше. И тогда не пришлось бы прибегать ни к опию, ни к морфию, ни к самоубийству. Ищите смысл жизни, а остальное приложится вам.
Услышимся через неделю.
12 января 2018 года
(Иван Гончаров)
Добрый вечер, дорогие друзья. Сегодня у нас страшный разброс по лекционным темам. Ну а самое удивительное, что вот наконец-то я могу понять, кто моя аудитория. Спасибо, это приятно.
Ужасно большая часть запросов приходит от школоты и студентов, которым надо сдавать те или иные экзамены. Большая часть вопросов, естественно, по русской литературе: просят Островского, Тургенева, Гончарова (ну, видимо, это какие-то филфаки, где речь дошла до второй половины XIX столетия), вплоть до самых экзотических персонажей, вроде Николая Успенского, Решетникова или Помяловского. Я со своей стороны, кстати, к Помяловскому дышу довольно неровно, потому что я читал его в детстве, «Молотов» и «Мещанское счастье» производили на меня некое впечатление. Ну, правда, ничего не поделаешь, с его другом Решетниковым я его путал всегда. «Подлиповцы» решетниковские никогда не нравились мне, это как-то уж очень скучно и уныло, да это и не литература. Он сам считал это очерками.