Ну, как вам сказать? Хотя тоже бывают ситуации такой душевной глубокой близости, как, например, у Блока с матерью. Вот Блок без этого — без постоянного контакта между ними — не мог существовать. И она всегда на расстоянии чувствовала его настроение. Это уже такой почти мистический опыт. Тут нет рецептов. Но одно могу сказать: значительность личности не определяется ее конфликтностью. Мне в детстве, в молодости неумение себя вести очень часто казалось признаком высокой души. Я заблуждался. Я быстро успел понять, что это далеко не так.
«Фокусник» Тодоровского тоже о систематическом смещении роли мужчины? Там и финальный эпизод с мамочками, которые никак не могут распределить, кто из них правильный воспитатель, наверняка говорит о тотальной общественной феминизации? Какие фильмы укладываются в советский экзистенциализм?»
Спасибо и вам, Илья. Ну, видите, про советский экзистенциализм я еще только собираюсь читать лекцию в Новосибирске, в кинотеатре «Победа», где у нас теперь тоже филиал «Прямой речи». Я буду говорить в основном об Авербахе, о Панфилове. Но для меня финальный эпизод «Фокусника» означает совсем другое. Конечно, «Фокусник» — это, как и все пьесы Володина, поздние во всяком случае, это экзистенциальная драма. Но проблема там совершенно не в феминизации. Там проблема в том, что вот этот герой, которого играет Гердт — такой волшебник, конечно, а не фокусник, трикстер советский, — он озабочен больше всего не реализацией, а творчеством. И творчество — это такая легкая праздничная вещь. Ну, как у того же Володина в сценарии «Похождения зубного врача»: он легко, музыкально выдирает эти зубы. И вот точно так же для фокусника цель творчества — самоотдача, а не шумиха, не успех и так далее. Вот они все же обожали Пастернака. А эти мамаши, которые спорят, — это и есть символ того контекста, в котором каждый постоянно стремится первенствовать. Он со своими фокусами потому и не нужен никому, что он просто безвозмездно, щедро творит. А нужно самоутверждаться, нужно реализовываться, нужно расталкивать локтями, нужно вести себя вот в этой советской парадигме, которая со свободным даром не совместима. Вот так я этот финальный эпизод понимаю.
«Является ли Соломин из «Нови» конечным этапом эволюции тургеневского сверхчеловека? Какими ключевыми качествами он обладает?»
Слушайте, отношение Тургенева к Соломину — это довольно непростая идея, довольно непростая история. Тургеневский сверхчеловек — он вообще герой довольно противный (Инсаров, например). Тут же вечный вопрос, это дети всегда в школе спрашивают: «А кто собственно главный роман «Накануне»? Как Тургенев относится к Инсарову?» Да плохо он к нему относится. Понимаете, главный герой «Накануне» — Шубин, ну, в каком-то смысле Берсенев. Там Тургенев как бы раздваивается на эти две ипостаси свои: такой немногословный Берсенев и мягкий женственный добрый Шубин. Конечно, Шубин, которого, кстати, играл Юрий Любимов в вахтанговской блистательной инсценировке, — Шубин там наиболее симпатичный герой. Чего говорить? И когда Инсаров получает Елену — ну, это не лучшая судьба для Елены и уж совсем не лучшая судьба для Аглаи, понимаете, Достоевского, которая влюбляется в революционера-поляка и совершенно отдаляется от семьи и от народа.
Вообще, когда женщина достается революционеру, то есть человеку знающему, чего он хочет, — это не всегда хорошо. И Соломин, которому фактически там достается Марианна, которая принимает в «Нови» как бы эстафету будущего, которая и становится человеком будущего… Ну конечно, ему Соломин несимпатичен. Ему симпатичен Нежданов с его неумелым дурацким народничеством. Соломин — я всегда его представлял как такую белокурую бестию, такого пустоглазого блондина. Я ничего не могу с собой сделать. Ну, мне не нравится вот эта вся история. «Новь» вообще не очень симпатичный мне роман. Я считаю, что высшее его свершение — все-таки «Дым». А «Новь» — это, понимаете, такая книга, где он пытается себя сам уговорить.
Кстати, они действительно с Тургеневым были в каком-то смысле такими близнецами, Гончаров и Тургенев. Только Гончаров, конечно, менее талантлив. Но и у Гончарова ведь в «Обрыве» та же проблема. Там есть у него прогрессивный герой (сейчас вспомню), владелец лесопилки, и он пытается себя заставить думать, что человек дела — это хорошо, а Райский — это плохо. Но все равно человек дела — это человек тупой, примитивный. А человек задумчивый, не знающий, чего он хочет, рефлексирующий, как называет это Эткинд, «слабый человек культуры» — он все равно наши симпатии берет себе. Иное дело, что слабость Тургеневу тоже не очень симпатична. Но, разумеется, при выборе между Пуниным и Бабуриным (а «Пунин и Бабурин» — это лучший, на мой взгляд, его рассказ) он выбирает все равно доброго, выбирает доброго, слабого, романтического, а не железного, не байронического.