Что касается еще Соломина, то, понимаете, вообще российская литература всегда уповала на то, что «придет человек дела и все наладит». Вот Штольц придет. Вот придет какой-нибудь из второго тома «Мертвых душ», который там все сумеет организовать, какой-нибудь Костанжогло, который, может, еще немного Манилов, но уже имеет какие-то деловые черты (кстати, Гоголь так и не решил — он Костанжогло или Бостанджогло). Про таких людей очень хорошо сказал Вознесенский: «Ты покуда рукопись для второго тома. Если не получишься, я тебя сожгу».
У меня есть ощущение, что в русской литературе человек не рефлексирующий или уж, по крайней мере, знающий, чего он хочет, — он подозрителен. Потому что вот русская действительность с виду кажется очень аморфной, очень инертной, кажется, что это такое масло, в которое ножу войти очень легко, но это масло что-то такое делает с ножом, что он или ржавеет, или тупится, или начинает резать по живому. Эта инертность — она обманчива.
Вот тут меня спрашивают, как я отношусь к книге Авена «Время Березовского». У меня выходит большое интервью с Петром Авеном в «Собеседнике» во вторник. Я хорошо отношусь к этой книге. В ней тоже как бы три слоя. Первый — это авантюрный роман, интересно посмотреть, как все было. На втором понимаешь, что идеализировать эту эпоху не стоит. Мне тут многие пишут: «Чума на оба ваши дома». Действительно, и олигархическая Россия, и путинская Россия во многих отношениях стоят друг друга. Но вот третий слой, который мне, пожалуй, наиболее интересен, он ставит такой странный вопрос… Эта книга-то не о Березовском, а о России. До какого-то момента Березовский был в России необыкновенно успешен, и она покорно отдавалась его напору. А с какого-то момента у него перестало получаться.
Понимаете, до какого-то момента все получалось у Ленина, а потом он почувствовал, что это масло, в которое он входил, как нож, обладает некоторыми странными свойствами: это масло в какой-то момент твердеет, густеет, перестает поддаваться и вообще выбрасывает тебя вон или убивает тебя. Ты пытаешься его преобразовывать — а никак! То есть эта российская инертность и аморфность, вот эта такая friability, рыхлость, по-английски говоря, она очень обманчива. На самом деле это такая ризома, но ризома очень плотная, структура грибницы, но очень насыщенной, и поэтому пытаться войти в нее с таким понтом и апломбом, как Штольц, — это дело довольно ненадежное.
Соломины, Штольцы и Костанжоглы — они проигрывают здесь, потому что… Ну, знаете, гениально это понял Лесков в рассказе «Железная воля»: ты со своей железной волей сюда приходишь, а потом умираешь, объевшись блинами. Потому что Россия плохо совместима с железной волей, железо ржавеет в этой структуре. И здесь надо вести себя или как Обломов, или как Шубин. Вообще здесь все получает Николай Петрович Кирсанов, который умеет любить. Поэтому Соломин — это не венец далеко.
«Знаете ли вы сочинения, в которых герой постепенно узнает о себе и своих желаниях много нового, зачастую мерзкого? Нужно ли человеку это знание?»
Отвечу после паузы.
РЕКЛАМА
Продолжаем разговор.
Так вот, знаю ли я сочинения, в которых герой постепенно узнает о себе и своих желаниях много мерзкого? Нужно ли человеку это знание? Нужно. Вообще самопознание — не всегда приятная вещь. Ну, из самых наглядных примеров — конечно, это ситуация, где убийца ищет сам себя, прежде всего «Падший ангел» Хьертсберга, из которого замечательный Паркер сделал «Сердце ангела». «Falling Angel» — по-моему, один из тех романов (слава богу, он переведен), который заслуживает называться классикой XX века.
Вообще герой, который все глубже и глубже проваливается, спускается в себя и узнает все больше ужасного, — это довольно известный такой архетип. Ну, в частности, скажем, «Страж» Чарльза Маклина, который я считаю совершенно великим романом, просто выдающимся. Много других есть таких историй. Я сейчас не вспомню навскидку, но где герой в результате глубокой регрессии узнает о себе все больше чудовищного.
И, да, надо это знать, конечно. Для того чтобы это обуздать, это надо знать. Иначе, понимаете, это вырвется неконтролируемо в один ужасный момент, и вы ничего уже не сделаете просто, вы не остановите эти силы. Человек сам для себя ведь большая неожиданность. Мы говорим, что мы скучно живем, а мы ведь понятия не имеем, что там в нас таится. И любопытно иногда… Ну, как Тамара Афанасьева сказала как-то мне в интервью: «Я и жажду, и боюсь этого знания». Я вот скорее жажду этого знания. Кстати, школа мне очень помогает сублимировать какие-то дурные мои черты — тягу к власти, например. Хотя, может быть, ее у меня и нет, но теперь и не появится.