«Является ли утиная охота для Зилова и путешествие на самой легкой лодке в мире для Коваля некоторой метафорой несбыточных надежд и целей, ради которых и стоит жить? Когда наступает обладание, приходит и разочарование».
Василий, это не совсем так. Это метафора другой прекрасной жизни, которую герой может начать. Мы все думаем, что можем в один прекрасный момент начать чистую жизнь. Для кого-то это утиная охота, для кого-то — далекое и бесконечно откладываемое путешествие прекрасное, которое начинается с Яузы, а заканчивается чуть ли не в океане, у Покойного озера. Для кого-то это любой вариант бегства за границу. Для кого-то, скажем, как для героя «Сладкой жизни», это возвращение к идеальной возлюбленной, чистой девочке, которая где-то там тебя ждет. У Набокова это была метафора возвращения к родному языку, который «где-то там меня поджидает, за райскими воротами, а войду — и там мертвый шмель и сухая трава». На самом деле это такая очень распространенная сюжетная метафора.
Но, к сожалению (вот тут самое страшное), всегда оказывается, что пока ты где-то там ходил, за воротами успели произойти необратимые изменения. Ну, грех себя цитировать, но: пока Одиссей возвращался на Итаку, Итака тоже сложа руки не сидела, она тоже путешествовала; и когда он вернулся, точнее, нагнал этот блуждающий остров, они оба блуждали друг за другом, и когда он ее нагнал, то увидел, что там все не так. Кстати, может быть, хорошая была бы книга, если бы кто-то взялся написать такую новую «Одиссею»: «Пока ты там странствовал, тут все пришло в упадок и запустение». Поэтому и утиная охота никогда не получится, и возвращение к родному языку будет утопией.
Тут, видите, как было у Маяковского, например? Он думал, что пока он расширяет пространство поэзии, вполне сознательно заступает на новые территории (газетные, агитационные, рекламные, публицистические, разные), лирика где-то его дожидается, и когда он захочет, он к ней вернется. Но оказалось, что это уже не получается, что, когда он возвращается в любовную лирику, пишет письмо Татьяне Яковлевой или поэму «Во весь голос», он уже говорит лозунгами и о любви, и о смерти, и ничего с этим сделать нельзя. Я думаю, что вот это было для него самым тяжелым разочарованием, вот он от этого покончил с собой. Для него возвращение к поэзии жило как отложенная возможность, а оказалось, что возвращаться некуда. Это, кстати говоря, для большинства эмигрантов так: они все мечтают вернуться на родину, а там, как у Набокова сказано, «рояль — как могила на полюсе». Вот так это выглядит.
«Как вы понимаете в начале Библии «да произведет земля душу живую» и «да произведет вода пресмыкающихся, душу живую»? Не говорит ли это о контролируемой Богом эволюции, которую почему-то не заметил никто до Дарвина? А ведь он, как и Ньютон, был теологом».
Я согласен с тем, что Дарвин теолог. Во всяком случае, Дарвин предполагал и писал об этом, что все его научные факты можно интерпретировать как с атеистической, так и с религиозной точки зрения и прийти к ровно противоположным выводам. Но дело в том, что сами эволюционисты, сами сегодняшние специалисты — они с такой яростью отрицают идею Бога, с какой некоторые профессиональные авторы ненавидят графоманов. Хотя чего ненавидеть графомана? Он не мешает. Мне, например, он не мешает, хотя я все-таки худо-бедно себя считаю профессионалом. Точно так же я не понимаю, почему Бог так мешает некоторым атеистам. Вот они испытывают к нему какую-то личную человеческую злобу. Может быть, они отождествляют религию с паранаукой? Ну так ведь это не так. На мой взгляд, никакого противоречия тут нет.
«Как вы понимаете: творить добро — это только противостоять злу? Или есть какое-то добро в чистом своем виде?»
Ну, совершенно очевидно, что добро в чистом виде существует. И его надо, его не хочется, но его приходится делать в жизни очень часто: когда вы помогаете кому-то, когда вы даете в долг или без отдачи, когда вы, я не знаю, утешаете страждущего, подбираете бездомную собаку, выносите еду бездомной кошке — ну, то есть когда вы занимаетесь благотворительностью, но только не афишируете это. К сожалению, делать активное добро приходится.