Ну, пойдем пока по вопросам.
«Прошу вас проанализировать рассказ Толстого «Кавказский пленник».
Видите ли, Леша, у меня большая лекция будет в ближайшее время — «Три кавказских пленника: Пушкин, Лермонтов, Толстой». И она будет выложена в широкий доступ, и там мы просьбу вашей учительницы исполним.
«Вы обещали Ширвиндту написать пьесу для его театра. Если не секрет, можете поделиться замыслом?»
Не написать. Я передал ему готовую «Золушку». Читает он или нет, и до того ли ему сейчас — не в курсе. Мое дело — переслать. Я переслал. Если бы я писал сейчас сатирическую какую-то пьесу, то, наверное, это была бы попытка реанимировать замысел «Шереметьево-3». Но, честно говоря, нет у меня сейчас желания писать пьесу для Театра сатиры. Сейчас у меня настроение не сатирическое, а лирическое. Я пишу сейчас в основном лирику всякую, приступаю к роману. И как-то вот сатира — ну не то чтобы она ушла из моих планов, она остается, я продолжаю для «Новой» что-то писать, но, в принципе, мне бы не хотелось отрываться сейчас от замысла действительно большой и важной для меня книги.
Я, правда, испытываю в последнее время… Не большой я любитель говорить о своих планах, но иногда, раз уж спрашивают — почему нет? Я испытываю сильный соблазн все-таки довести до ума роман «Камск», вот эту третью часть давно написанной тетралогии о Свиридове. Первая часть там — «Списанные», вторая — «Убийцы», вот третья — «Камск», о восстановлении города, и четвертая — «Американец». Я в общем испытываю сильнейший соблазн эту вещь закончить и напечатать, но пока я с этим соблазном успешно борюсь. Потому что мне кажется, что от русской темы, от российской, от современной, на какое-то время мне надо отойти и надо попробовать себя на материале принципиально ином, совершенно далеком — ну, как-то разогнать кровь.
«Кто был прототип Одинокого, циника из «Остромова»?»
Довольно очевидно, по-моему: Тиняков. Тем более что и псевдоним Тинякова был Одинокий. А у меня там в трилогии бо́льшая часть персонажей действует под псевдонимами своими. Ну, скажем, Горький — это Хламида. Иегудил Хламид — он так подписывался долгое время. Либо люди действуют под фамилиями сходными. Скажем, Шкловский — Льговский. И так далее. Но с Тиняковым, по-моему, все понятно. И он не просто узнается, а он там читает одно свое стихотворение.
«Почему Цветаева считала, что «наполненная до краев идиллия уже есть трагедия»?»
Насколько я помню, это из письма и это отзыв… Ну, там шел разговор о Брюсове. Если вы помните, в воспоминаниях о Бальмонте, в очерке о Бальмонте, где пустота от полноты, где трубка, слишком наполненная, слишком набитая табаком, не курится, трубка набита любовью, раскурить ее невозможно. Для Цветаевой понятия пустоты и полноты — они ключевые, принципиально важные. Речь идет о том, что предельное выражение, предельное совершенство какого-то типа, даже самого идиллического — это ситуация трагическая. Предельная полнота. Ну, такое гегелевское понимание искусства. Абсолютная полнота типа, полнота выражения. И действительно, чем человек ярче, чем он более воплощает собой определенный тип, тем его участь трагичнее.
«Как вы относитесь к творчеству Дмитрия Глуховского?»
С живейшим интересом. Мне очень интересно, куда его эволюция приведет.
«После прочтения «Чучхе» Гарроса и Евдокимова возник вопрос — такой же, как после фильма «Бердмэна»: что делать автору, если придумалась хорошая форма, а содержание до нее недотягивает?»
Кирилл, ситуация, как правило… Ну, я не знаю насчет «Чучхе», но насчет «Бердмена» я согласен, что форма этой картины интереснее, чем мысль, чем смысл, чем типаж и так далее. Мне кажется, надо просто написать, а в процессе эта форма наполнится, она обретет… Я вообще исхожу из того, что в искусстве форма не то чтобы первична, но она открывает возможности. Как рифма иногда доводит вашу мысль до какого-то неожиданного поворота, так и форма романа иногда, если она придумана абстрактно (ну, придуман роман в письмах или придуман роман с внезапным финалом, или роман разными голосами, как у Коллинза), это почему-то дает толчок мысли. Поэтому, коль скоро форма придумана, попытайтесь ее просто наполнить. Рискните написать. Главное — не бойтесь, что не получится, потому что…
Как бы это так сформулировать, чтобы никого не обидеть, в том числе себя? Так не бывает, чтобы получилось. Всегда остается неполнота. Всегда замысел реализован не полностью. Всегда, как говорит писатель в «Сталкере», чувство, что вот у тебя в чернильнице на кончике пера истина, и ты никогда не можешь вытащить ее оттуда. Поэтому все равно не получится. Пишите, не бойтесь. Помните, как сказал Сальвадор Дали: «Не бойтесь совершенства, вам его не достичь». Я бы даже, знаете… Ну, у меня в одном стишке, сравнительном новом, есть такая мысль, что человек, который считает после пятидесяти, что жизнь его прошла не напрасно, прожил свою жизнь зря, потому что он ничего не понял.