Ну а мы услышимся через неделю. Спасибо. Пока!
26 января 2018 года
(Михаил Кузмин)
Добрый вечер, дорогие друзья, доброй ночи. Прислали мне тут днями замечательный плакат самодельный — «Клуб одиноких сердец сержанта Быкова». Мне действительно кажется, что у нас подобрался такой клуб, правда не совсем одиноких сердец, но действительно, судя по последним визитам в Екатеринбург, в Новосибирск, в Петербург, мы составляем некоторую коллегию. И мне весьма приятно в очередной раз с вами ночью посидеть.
Естественно, тема лекции — Кузмин, который был объявлен и которому, так сказать, многие присоединили свои голоса. И бесчестно было бы еще ее откладывать. Надо вам сказать, что я последние два дня — не то чтобы готовясь, но как бы вводя себя в атмосферу Кузмина — почитал многие его сборники, включая и «Параболы», включая и «Сети», включая, конечно, и «Форель». И надо вам сказать, что с чувством большого счастья, большой радости я обратился в очередной раз к этому автору. Все-таки Кузмин — это огромный заряд ясности, чистоты и музыки, поэтому я с особым удовольствием о нем буду разговаривать. А пока поотвечаем на вопросы. Но темы лекции, конечно, принимаются по-прежнему.
«В «Войне и мире» страницы о смерти Андрея Болконского очень сильные и почти непостижимые. Что значили для автора эти мысли умирающего?»
Андрей, я много раз уже рассказывал, что, с моей точки зрения, «Война и мир», которая построена, как фуга (это общее место), построена на тему, которая заявлена довольно давно у Толстого в рассказе «Три смерти». «Война и мир» — это роман о том, кто и как умирает. И действительно первоначальный замысел военного романа («Все хорошо, что хорошо кончается»), романа, в котором и Петя, и князь Андрей благополучно возвращаются с войны, — этот замысел был оставлен. Для Толстого ключевой момент в жизни человека — это смерть. Помните, в «Записках сумасшедшего» у него: «Она есть, а ее не должно быть».
Так вот, «Война и мир» — это роман о том, как сделать, чтобы ее не было, роман о том, как расправиться со своей личностью, со своим Я. Потому что только тот, кто наиболее свободен от своего Я (как Пьер в Бородинском сражении, вот в этом эпизоде), тот и выживет, и тот вообще уже сделал главное — тот преодолел смерть. Поэтому князь Андрей… помните, Наташа говорит, что он слишком хорош, и поэтому он умирает. Он действительно стал как-то выше не только себя, не только окружающих, а вообще выше жизни, стал над жизнью. И поэтому смерть его неизбежна — и потому, что он выключен уже из числа живущих. Выключен тем, что он простил Наташу, тем, что он встал над своим тщеславием, забыл его, над всеми своими претензиями и обидами.
Для Толстого Пьер в этот момент, во время войны, и князь Андрей (два его главных героя) переходят в высшее состояние. Пьер ведь тоже переходит в это состояние ценой пребывания на грани смерти. Понимаете, его едва не расстреливают, его чудо спасает, когда расстреливают в Москве пленных. Поэтому для Толстого предсмертное состояние князя Андрея — это просто то высшее состояние, к которому должен стремиться человек. Возможно, после этого перехода удержаться действительно уж среди живых уже невозможно.
«Узнал из Википедии, что Данелия собирался снимать «Хаджи-Мурата». Сценарий был написан с Расулом Гамзатовым и Владимиром Огневым. Судя по их масштабу, фильм не мог получиться плохим. Сохранился ли сценарий? Читали ли вы его?»
Сценарий сохранился, но я его не читал. Более того — Данелия сказал, что возвращаться к этой картине (это у нас в девяностые был разговор) у него есть возможность, но нет желания, потому что сейчас такое высказывание будет только разжиганием всех тлеющих костров национальной розни. Он решил, хотя у него была возможность во время перестройки, решил к картине не возвращаться, хотя это был его самый заметный и вымечтанный десятилетиями замысел. Вот такая аскеза со стороны художника — это, по-моему, замечательно.
«Может ли из этого получиться хорошее кино?»
Конечно. Это очень сценичная и очень киногеничная вещь. И вообще толстовская такая нагая проза поздняя — она же экранизируется едва ли не чаще, чем ранняя. «Отец Сергий» экранизирован дважды. «Воскресение» — самый экранизируемый роман Толстого, ну, еще начиная, простите, с немого кино. Кстати, «Отец Сергий» тоже сделан еще с Мозжухиным. Поэтому мне кажется, что толстовская проза последних лет таит в себе великолепные кинематографические возможности именно потому, что там дан только каркас, ну, действительно, грубо говоря, а все остальное художник может на этот каркас навинтить самостоятельно.