В чем залог влияния «Форели»? Это совершенно… Ну, «Форель» — одна из самых влиятельных поэм XX века. Это новый, небывалый способ рассказывания истории. Всем более или менее понятно, что там олицетворяет форель, которая разбивает лед. Всем более или менее ясно, что рассказывается история гомоэротической размолвки. Но эти двенадцать ударов, которые соответствуют двенадцати ударам часов, завершая календарный год, и двенадцать месяцев, в которые разворачивается история, — это именно такой новый нарратив, довольно нестандартный способ рассказывать свою жизнь.
Кстати, я сейчас подумал, что это еще и такой довольно забавный ответ на блоковские «Двенадцать». Вот две самые влиятельные поэмы, написанные после Русской революции, — это «Двенадцать» Блока и «Форель разбивает лед» Кузмина. Там тоже двенадцать ударов, двенадцать месяцев, двенадцать глав и двенадцать ситуаций в этом световом балагане. И это такой интересный ответ. У Блока речь идет о крушении мира, а у Кузмина — о его воссоздании после крушения.
И я вообще рискну сказать, что Кузмин воспринял революцию не как конец мира, а как временный ураган, после которого опять надо восстановить домик. Блок очень любил Кузмина, и эта любовь такая чисто писательская. Они не дружили, но это была любовь вполне взаимная. Но вот где Блок радостно провидит конец света и аплодирует апокалипсису, в каком-то смысле чувствуя родство своей души обреченной с этим мечущимся вихрем, там Кузмин на руинах пытается воздвигнуть какой-то домик, говоря по Ходасевичу — «счастливый домик».
Кузмин был наделен абсолютным вкусом, идеальным вкусом. И проза его — изящная, прелестная — говорит о том же. И его забавные эротические стишки:
Я возьму бумажный лист,
Напишу письмо с ответом:
«Кларнетист мой, кларнетист,
Приходи ко мне с кларнетом».
Это никогда не пошлость, это всегда прелестная шутка. Ну, кстати, как и замечательные эротические сказки Ремизова. Но и в этом всем надо подчеркивать, что Кузмин является человеком нормы, но не морали. Вот что для меня очень значительно. И может быть, его изгойство и позволило ему перешагнуть эту подлую мораль и всегда сочувствовать обреченным или травимым, всегда сочувствовать нищим, всегда сочувствовать влюбленным, то есть поверх барьеров оставаться человеком. И в этом его главный урок.
А мы с вами услышимся, как всегда, через неделю.
02 февраля 2018 года
(скандинавский модернизм)
Доброй ночи, дорогие друзья. Сегодня у нас есть очень много вопросов — живых и актуальных, политических. Понятное дело, что мы никуда не уйдем от дела Никиты Белых, о котором многие спрашивают, от грозненской поездки Собчак, от свежих кинопремьер, которые тоже просят прокомментировать. Ну и естественно, много заявок на лекцию. Чемпионом пока является скандинавский модернизм, по понятной причине — он давно анонсировался. И довольно много просьб почему-то вдруг поговорить про Моэма. Мы про него собственно уже говаривали единственный раз, я помню, года два с половиной тому назад, но просят определенным образом охарактеризовать трилогию, то есть «Пироги и пиво», «Театр» и «Лезвие бритвы». Просят поговорить о его колониальных заметках, о «Подводя итоги» и так далее. Как получится. Я, в принципе, совершенно не возражаю. Если будет такая возможность, то давайте. Но пока опережают Стриндберг, Гамсун, Сельма Лагерлеф, Ибсен, конечно, и прочие (вплоть до Пера Лагерквиста) замечательные представители скандинавского модерна. Что могу я сказать о деле Никиты Белых? Я много раз уже говорил, что абсолютно независимо от степени истинной виновности или невиновности подсудимого я всегда буду выступать за максимальную гуманизацию наказания. Это связано с тем, что российская тюрьма — это главная скрепа российского общества, которая удерживает его в страхе, а страх — конечно, главная основа современной этики нашей. Российская тюрьма чудовищна по своим условиям. Она более жестока, чем может заслужить любой взяточник. Я думаю, не всякий убийца заслуживает такого. Поэтому я всегда, при любых обстоятельствах, даже не столь скользких и сомнительных, как в деле Белых, я буду настаивать на максимальной гуманизации наказания. В случае же Белых, как и в случае Улюкаева, виновность его мне представляется недоказанной, а психологически очень натянутой, очень неестественной. И вообще мне кажется, что Белых менее всего похож на взяточника. Я совершенно не понимаю вот этих людей, которые на многочисленных форумах злорадствуют, что «вот Белых хорошо себя чувствовал, когда брал взятку, а сейчас почувствовал себя плохо». Эти люди, вероятно, совершенно не знают, что один из основных законов жизни — это все-таки воздаяние. Доброе дело не всегда отмечается господним поощрением или иной благодарностью, но злое дело, злая мысль и особенно злорадование, schadenfreude так называемое, злорадство — оно всегда наказывается. И вы непременно окажетесь в положении Никиты Белых. Вот вы — те, которые злорадствуют сегодня, те, которые говорят «правильно, пущай посидит!», все эти хитроватые мужички, которые уверены, что их это никогда не коснется. У этих людей еще всегда почему-то ужасно пахнет от ног. Ужасно! Это невыносимо — в их присутствии находиться! Ну, собственно мсье Пьер у Набокова отмечен этим же. И Перец у Стругацких. Злорадство почему-то всегда выражается в этом. Это ужасное ощущение! Точнее, не Перец там. Виноват, да. Не Перец, а Тузик. Там есть такой шофер Тузик. Может быть, это такое следствие повышенного сладострастия, которое иногда выражается на уровне злорадства тоже, потому что есть некое сладострастие падения в том, как люди не просто осуждают ближнего, а радуются горю ближнего Я думаю, что по-настоящему смертных грехов не так много, но один из безусловных смертных грехов — это радоваться ближнему в его несчастии, радоваться, когда у него либо родственник умирает, либо сажают его, либо больших денег он лишился. При этом вам же ничто не угрожает, и вы нагло стоите… Ну, это как у Всеволода Иванова, когда вешают генерала Сахарова в пьесе «Бронепоезд 14-69» (в плохой пьесе, но сцена очень показательная), бывший адъютант этого генерала просится петлю ему намылить, потому что очень он много претерпел. Так вот, этого адъютанта вешают первым. И вас повесят первыми — все, которые радуются сейчас. Я это говорю, потому что я знаю. Что касается самого Белых. Дело даже не в том, что он болен. Даже если бы он был совершенно здоров, мне видятся огромные провалы и пробелы в этом деле. И все в нем, мне кажется, шито белыми нитками. И я никогда не буду настаивать на том, чтобы ужесточить систему наказаний — хотя бы потому, что настоящего конкурентного суда в России нет, что обвинительный уклон составляет более 95 процентов, больше 95, а по некоторой статистике, 99 процентов обвинительных приговоров. О чем мы говорим? Понимаете, вот в этих обстоятельствах, где нет суда, это главная язва государства, конечно. И я очень надеюсь, что либо приговор этот будет кассирован, либо Белых по состоянию здоровья, по крайней мере, будет отправлен в колонию-поселение, потому что болен он действительно серьезно. Ему многажды вызывали «скорую» (а «скорая» просто так ездить не будет). Есть медицинские документы о состоянии его здоровья. Его речь на суде, его последнее слово мне кажется исключительно достойным. И вообще я за то, чтобы Россия больше выпускала, чем сажает. Это, мне кажется, лучший показатель атмосферы в обществе. Очень многие просят высказаться о поездке Собчак в Грозный. Я привык оценивать, что называется, по плодам. Мне кажется, что плоды в данном случае положительные. Я не думаю, что она ездила под персональным патронажем Путина. Я не думаю, что ей были даны какие-либо гарантии безопасности. Я не думаю, что ее избирательная кампания раскручивается из Администрации президента. Ну, просто кое-что я знаю. Хотя я никак не занимаюсь сам штабом Собчак и его предвыборной деятельностью, но я знаю, например, что Чудинова Ксения — человек, который работает на этой предвыборной кампании — это человек чистейший, иначе бы я, наверное, с ней не дружил. Что касается поездки в Грозный. Мне даже не важно, в какой степени это разрешенная поездка, в какой степени это разрешенная борьба за грозненского правозащитника. Оюб Титиев все равно выйдет, я думаю, на свободу, и так или иначе он будет если не освобожден, то по крайней мере в ближайшее время нам скажут правду об этом деле. Вот в этом я уверен абсолютно. Но я больше того хочу сказать. Я хочу сказать, что поведение Собчак в этой ситуации, по-моему, безупречно. То есть я не очень понимаю, чем она перед вами всеми, отважные осуждальцы, так уж виновата. Это не первый случай, когда я так резко расхожусь с Виктором Шендеровичем. Нам это, слава богу, не мешает. Мы давно дружим, лет тридцать. И у нас разные бывали мнения и по поводу Гусинского, и по поводу «Медиа-Моста», и по поводу «Норд-Оста». Ну, разные мнения. Эт