РЕКЛАМА
Продолжаем.
«У Веллера вышла новая книга «Веритофобия». Насколько я знаю, вы дружны, — да, правильно, — и наверняка уже успели ее прочитать. Что можете сказать об этом произведении?»
Василий, я уже его отрецензировал в «Собеседнике», но могу вкратце повторить. Веллер задавался в жизни, как правило, и продолжает задаваться, слава богу, неразрешимыми и очень принципиальными вопросами. Вот он в молодости еще задал себе вопрос: почему человек часто поступает вопреки своей корысти, отлично зная не просто, что хорошо и что плохо, а что для него хорошо и плохо — и он поступает вопреки и своей пользе, и морали? Он пришел к выводу, что человек стремится не к результату, а к максимальному эмоциональному диапазону. И отсюда следует лемма, что он должен рано или поздно уничтожить мир (ну, человек в целом, человечество как единица мыслящая). Второй вопрос, которым он задался в последний год: почему люди, прекрасно понимая, что такое ложь, продолжают лгать и, более того, скрывают от себя правду? И в чем собственно состоит эта скрываемая от себя правда? Ну, он пришел к тому же выводу, что та самая лемма, которую он обосновал во «Все о жизни», что конечной целью человечества является самоуничтожение, — она сегодня получила небывалую актуальность. Потому что, действительно, по крайней мере западная цивилизация, как ему представляется (он довольно убедителен в этом), она уничтожает себя очень серьезными темпами. Я могу по-разному относиться, не так относиться, как Веллер, к Марин Ле Пен или к Трампу, и проблема гомосексуализма не так сильно меня волнует. Помните, говорил Венедикт Ерофеев: «Вообще остались только одни палестинцы, Голанские высоты и гомосексуализм». А сейчас уже один только гомосексуализм. Так вот, я не считаю это проблемой столь значимой. Но главный пафос, главный посыл книги Веллера мне представляется справедливым: люди сегодня бегут от правды, потому что жить со знанием этой правды невыносимо. Правда эта заключается в том, что действительно человечество подошло к рубежу своего существования, финальному. Он волен так на это смотреть. Я более оптимистически смотрю на вещи. Но книга его, особенно в той части, где он распространяет разные способы ухода от правды, разные замечательные варианты самозаговаривания, самоуговаривания, забалтывания и так далее, — она веселая, злобная и полезная. Кстати, она мне показалась несколько более снисходительной, чем, скажем, «Великий последний шанс», потому что слишком уж ужасна та правда, от которой люди так упорно прячутся. Написано это очень хорошо.
От Виктора вопрос:
«По-вашему, Христос — трикстер. Но почему на многих картинах он изображен либо смиренным человеком со знанием скорой кончины, либо мучеником, либо вообще мертвецом? Почему такие художники, как да Винчи, Крамской, Гольбейн, не распознали в нем черты плута? Бывают ли у трикстера минуты отчаяния, упадка, или он всегда весел?»
Нет, ну конечно нет. Конечно, он не всегда весел. Скажу больше. Трикстер — это не плут, это волшебник. Плут он в таком общем смысле. И плутовские романы, которые оттуда пошли, — это не романы обмана, а это романы странствий, романы проповедничества. Другое дело (вот это очень важно), что Христос считает уныние грехом, и Христос, конечно, не уныл. У Христа есть одна минута душевной слабости… и даже не слабости, а, может быть, и наибольшей силы, наибольшей страсти — это, как вы понимаете, Гефсиманский сад и моление о чаше. Это ключевой эпизод Евангелия. И конечно, без Гефсиманского сада Христа мы представить не можем. Но, в принципе, Христос — это учитель веселый, парадоксальный, не в малой степени не унылый и не угрюмый. «Простим угрюмство — разве это сокрытый двигатель его?» — говорит Блок о себе. А он как раз подражает христианской модели, христианской морали как может. Его христианство очень глубокое. Кстати говоря, и судьба вполне христологична. Тут в чем проблема? Мне кажется, что тоска, отчаяние, уныние — это вещи, характерные для следующего типа, более позднего. Потому что следующая эволюция главного героя мировой литературы, следующая его, так сказать, итерация, если угодно, — это Фауст. Фауст младше трикстера, Фауст появляется потом. Отличительная черта Фауста та, что он профессионал, у него есть дело в руках, он интересуется конкретным делом. Трикстер не имеет профессии. Его дар — это волшебство, колдовство, проповедничество, странствия, превращения, побеги, вознесения, воскресения. Вот это его специальность. А Фауст, который в общем в «Одиссее» играет роль Телемаха, такой сын трикстера, — это персонаж мрачный, трагический и в некоторых отношениях обреченный. В литературе XX века, например, есть Бендер, есть Хулио Хуренито, Штирлиц, ну, Карлсон здесь назван, Гарри Поттер — это трикстеры, безусловно. А есть Фаусты. Фаусты — это доктор Живаго, скажем, это в огромной степени Григорий Мелехов (человек, который прежде всего профессионален — в командовании ли войсками, в обработке ли земли, он замечательный землепашец, он замечательный хозяин). Вот это профессионалы, которые воспринимают историю как отвлечение от своих главных дел. Нехлюдов, кстати, вот такой фаустианский персонаж. Фауст… Как раз Пастернак и называл «Доктора Живаго» «Опытом русского Фауста». Фауст — он не проповедник. Фауст — в огромном смысле жертва истории. А наиболее успешны те романы, в которых сведены два этих мотива. Ну, скажем, фаустианский персонаж, такой условный Телемах — это, конечно, в «Улиссе» у Джойса Дедалус, а трикстер — это Блум. Или в «Мастере и Маргарите» Мастер — профессионал, мастер (очень наглядно это, кстати), это Фауст, а, соответственно, Воланд, Мефистофель — это трикстер, весельчак, такой замечательный болтун. Как раз Фауст и Мефистофель, двойное путешествие трикстера и мыслителя-профессионала — это, как правило, залог сюжета более разветвленного, более серьезного. Это уже скорее сюжет XX века, в котором трикстер выступает чаще всего соблазнителем, соблазном. Кстати говоря, очень часто он герой такой амбивалентный, не такой приятный.