«Кажется, я нашел еще одного трикстера, которого никто не называл. Это Карлсон, который живет на крыше».
Ну, Слава, что вы? Я об этом уже много лекций прочел. Для меня Карлсон, конечно, не просто трикстер. Понимаете, Карлсон — это ангел атомного века, такая летающая сущность, которая, скорее всего, является галлюцинацией книжного подростка. Потому что физики доказали, что Карлсон, чтобы летать, должен был бы обладать пропеллером нечеловеческой величины, и, кроме того, из-за отсутствия у него стабилизаторов все время вращался бы в противоположную этому винту сторону и летал бы только попой вперед. Там очень много всяких научных изысканий на эту тему. Конечно, Карлсон — галлюцинация, но не совсем галлюцинация, а духовидение. Карлсон — это демон XX века. Представьте себе, скажем, картину Врубеля «Карлсон поверженный» (такие две ножки в полосатых носках торчат из мусорной кучи) или «Карлсон летящий», такая демоническая сущность. Так выглядит демон, который «ничего во всей природе благословить не хотел». Он влюблен в одинокого прекрасного ребенка, является ему и посильно адаптирует его к жизни. Это такая даже не совсем трикстерская, а это особая линия в мировой литературе — линия волшебных летающих существ, ангелы такие. Малыш же как раз классический духовидец. И интересно, что способность к духовидению разделяют с ним два старых маргинала — Карлсон и дядя Юлиус — такие своего рода Сведенборг, если угодно, и Блаватская XX века.
«Прочел в интервью Аксенова, что он в свою книгу о Красине вложил крамольную мысль: «Кровавая история о том, как мужчины посылают умирать юношей». Почему писателю позволяли раскрыть правду о революционерах?»
Ну, серия «Пламенные революционеры» вообще состояла на 90 процентов из диссидентской литературы: «Нетерпение» Трифонова, «Глоток свободы» Окуджавы, «Воздухоплаватели» Житинского, блестящая, по-моему, повесть о Людвиге Варынском… Я не помню точно ее название. По-моему, «Воздухоплаватели». Войновича повесть о Вере Фигнер, не вспомню сейчас названия. «Евангелие от Робеспьера» Гладилина, аксеновская «Любовь к электричеству». Вся диссида писала… Да, «Большой Жанно» о Пущине, гениальная совершенно книга. Вся диссида писала серию «Пламенные революционеры», потому что это был единственный способ высказаться о русской ситуации. Помните первую фразу романа Трифонова: «В семидесятые все понимали, что Россия больна». А какие семидесятые — не уточняется. И это без всякой фронды. Он-то эту цикличность чувствовал лучше многих. Мысль Аксенова не только в том, что мужчины посылают на смерть юношей. Он видел своего любимого героя в Красине — такого байронита. Он мне, помнится, говорил в интервью: «Единственный денди среди большевиков». Сейчас вообще кажется недостоверным, что был Аксенов, что с ним можно было поговорить. В ужасную грязь все рухнуло.
«В свое время прочитал всего Астафьева, но как-то прошел мимо «Печального детектива». Спасибо вашим «Ста лекциям», — спасибо и вам. — Гениально, но полная безысходность и безнадега. Сам Петрович так оценивал будущее страны? Или, может, я неверно понял автора?»
Так. Вообще мне сейчас более симпатичен пессимистический взгляд на историю России, такой, что мы, конечно, переходим в новые качества, и всякий конец — это начало, но русская цивилизация, какой мы ее знали до семнадцатого года, закончилась бесповоротно, и все остальное — это доживание. Советский Союз был уже гальванизацией, как мне кажется, трупа. Но я бы как раз не сказал, что самая такая уж безнадежная вещь Астафьева… Ну, под трупом я здесь имею в виду прежде всего политическую систему, которая была тут построена. Я не думаю, что «Печальный детектив» — самая безнадежная вещь Астафьева. Астафьев написал в предсмертной записке, чувствуя, что, видимо, он не успеет уже ничего написать, такое как бы стихотворение в прозе: «Я пришел в мир добрый, а ухожу из мира жестокого, бесчеловечного, пошлого. Мне нечего сказать вам на прощание». Он был настроен крайне мрачно. Другое дело, что «Печальный детектив» как раз оставляет надежду. Женщина возвращается к герою, литература у него есть в руках все-таки. Хотя он и самодеятельный писатель, но писатель. И самое главное, что на нем таком держится мир. Я у Астафьева спросил: «Большинство тех историй, которые вы в «Детективе» рассказываете, — это вымысел?» Он сказал: «Нет, все чистейшая правда. Во многих случаях я еще и осветлил ее несколько, еще и идеализировал. Все было грубее, хуже пахло». Страшная была вот эта провинциальная жизнь. Но печальный детектив (как мы понимаем, здесь каламбур — это и жанр, и герой), его печальный детектив — это один из тех людей, на которых все держится и продолжает держаться. Он автопортретная абсолютно фигура, поэтому я эту вещь считаю, страшно сказать, на фоне «Людочки» или на фоне «Веселого солдата» почти оптимистичной. О декабристах чтобы читать лекцию, нужно очень тщательно подготовиться. Я готов, конечно, но не сейчас.