«Честно ли сегодня в России оставаться политически нейтральным?»
Нет, нечестно. Вообще нигде, нигде не честно быть политически нейтральным. У человека должно быть мнение, мне кажется. Я не верю в нейтралитет. Моэма хотят, скандинавов хотят.
«За Моэма голосую. Спасибо».
Сам голосую за Моэма, но ничего не поделаешь, остальные голосуют за скандинавов.
«Как победить страх, самый обычный повседневный страх, который превращает человека в исполнителя чужих приказов?»
Ну видите, Гитой, я верю в ненависть. Сила ненависти — это великое дело. Страх побеждается ненавистью. Любовью реже. Ну, вот помните, знаменитая фраза и «Мадмуазель де Скюдери» Гофмана, «Любовник, боящийся воров, недостоин любви». Я так не думаю. Я не думаю, что любовь побеждает страх.
Хотя вот у Войновича есть замечательный эпизод, когда он там на машине едет к любимой, моста нет, и он по двум несущим опорам этого моста ночью проезжает на «Запорожце», а утром смотрит, через что он проехал, и не понимает. Да, но это скорее такой безумный зов плоти, зов страсти. Бывает, тетерев на току и не такие делает штуки. Это, кстати, гениально написано, Войнович молодец. Это в «Автопортрете». А страх по-настоящему побеждается глубокой такой антологической ненавистью. Понимаете, есть люди на свете, которых я так ненавижу, что даже не боюсь. И просто, понимаете, страшнее представить свое унижение, чем любые побои, любые репрессии, любое другое их торжество. Нельзя дать им торжествовать, вот в чем все дело. И да, я многого боюсь на свете, но больше я ненавижу. И тренинг ненависти — полезная вещь, надо уметь в себе ее тренировать. Ненависть — хорошая штука, понимаете. Я считаю, что вот страх — самая вредоносная вещь, потому что как Толстой сравнивал человека с дробью, так страх превращает человека в дробь. Потому что все прекрасное, что есть в жизни, остается в числителе, а все отвратительное превращается в гигантский, дико разросшийся знаменатель. И человек превращается в дробь, стремящуюся к нулю. Просто умейте ненавидеть, и все у вас будет хорошо.
Услышимся через три минуты.
РЕКЛАМА
Я еще чуть-чуть поотвечаю на свежие письма.
«Что вы думаете о книге Ройзмана «Икона и человек»?»
Я вообще считаю Ройзмана прежде всего поэтом, писателем. Мне его, так сказать, общественные достижения, хотя я их ценю, не столь интересны, и разговаривать мне с ним интереснее всего о литературе, об истории, о невьянской иконе. Вот здесь он, конечно, спец. Мне «Икона и человек» показалась лучшей его книгой, потому что ему очень хорошо удаются маленькие рассказы. Вот совершенно гениальный рассказ, недавно размещенный, кстати, на «Эхе», вот «Вы не поняли. Это действительно был Иисус Христос» — это немножко респондирует с моим старым рассказом «Христос», которого он, конечно, не читал, но мне приятно, что мы совпали в этом ощущении христианства и XX века. Ройзман обладает тремя очень важными качествами новеллиста. Во-первых, и это в нем от поэта, он умеет изящно расположить материал, компактно, быстро рассказать историю, энергично ее выстроить. Я любил очень его стихи, которые знал, страшно подумать, с 89-го года. И на совещании молодых писателей один человек из Екатеринбурга мне показал его подборку, и я просто кое-что запомнил оттуда наизусть. Он блестящий поэт. И мне очень жаль, что он сейчас этим совсем не занимается, хотя хочет, я вижу, что в нем это спит. И вот в поэзии своей и в прозе он одинаково лаконичен, изящен, у него ударные точные концовки, это замечательно. Второе — у него есть искреннее изумление перед собой. Он себя как героя не понимает, и в некоторых отношениях он себе ужасается, я это вижу. Потому что в нем есть и спонтанность, и опасная реакция, и тяга к риску, которую он не понимает в себе. Ну что его заставляет проходить пороги — то же элементарное «слабо». Он действительно не совсем для себя предсказуем. И вот это отношение к себе как к загадке, это умение увидеть в себе отдельного героя, такую тайну — это для прозы хорошо, понимаете. Потому что я не могу сказать, что Ройзман любуется собой, нет, я говорю, он очень часто ужасается себе. Но он для самого себя — интересный новый герой, и я бы рискнул сказать, кстати, что «Икона и человек» — может, я об этом напишу — это единственный текст, в котором есть новый герой. Не очень симпатичный и не очень положительный, но иногда в каких-то критических ситуациях вы не можете не опереться на него. Только он спасет, понимаете? И третья часть, которая, мне кажется, в Ройзмане очень важна. Он модернист в каком отношении — он живет примерно так, как пишет. То есть у него нет вот этой границы, нет лирического героя. Он не чувствует этой дистанции, поэтому он должен жить так, как ему по текстам положено. Это тоже модернистская такая редкая черта ответственности. Ну и плюс к тому, понимаете, вот «Икона и человек» — я эту книгу, сколько у нее страниц, 400 — я ее прочел за два дня. Она очень стремительно читается, она интересная. И понимаете, я не знаю, чего от Ройзмана ждать тоже. Я могу ждать от него и подвига, а могу ждать от него и какого-то страшно жестокого поступка, который мне совершенно будет непонятен и неприятен. То есть он для меня неясен до конца, он не определился. Я только чувствую, что это очень большая и очень страдающая личность. Ему очень тяжело постоянно брать и брать снова собственную планку. И он мне симпатичен. Я завтра, кстати, в Екатеринбурге лекцию читаю про Бажова, я там надеюсь с ним увидеться. Мне с ним вообще интересно. Но это не значит, что я все в нем принимаю. Я, скажем так, всему в нем удивляюсь. И вообще если бы меня спросили, какие книги из вышедших за последнее время я могу рекомендовать — «Икону и человека» я могу рекомендовать. Это у него довольно увлекательно, как минимум. И очень страшно.