И вот я пытаюсь сейчас себе объяснить эту внутренние связи, «тонкие властительные связи меж контуром и запахом цветка». Я пытаюсь себе объяснить, каким образом в истории Фауста всегда появляется миф… ну, составляющая мифа о мертвом ребенке. Это может быть гомункулус, который в «Фауста» Гете, говорят, изображает Байрона (есть такая версия). Это может быть мертвый ребенок Гретхен, которого она убивает. Это может быть мертвый ребенок Аксиньи и Григория. Это может быть мертвый ребенок Лолиты, относительно которого я собственно впервые обратил внимание на эту закономерность, потому что там совершенно непонятно, почему Лолита рожает мертвого ребенка, зачем это нужно фабуле. Чудом уцелела Танька Безочередева в «Докторе Живаго», но тоже там чуть не съел ее людоед. В «Цементе» появляется мертвый ребенок.
Вообще в самых разных романах, где воспроизводится вот эта схема… Женщина, персонифицирующая в русском романе Россию, в другом — судьбу. Мужчина-профессионал, который служит объектом ее мечты, ее вожделений. Их бегство, неизбежное бегство, потому что, как писал Окуджава, «все влюбленные склонны к побегу». Смерть предыдущего мужа (это тоже устойчивый архетип — как только Россия уходит от кого-то, он гибнет). И мертвый ребенок. Это возникает и в «Воскресении» у Толстого, которое является матрицей всех русских романов. Как не поверить в объективное существование сюжета, сопоставляя романы, написанные о Русской революции Алексеем Толстым, Шолоховым, Пастернаком, Набоковым, совершенно не имевшими никакого контакта, даже возможности это друг с другом обсудить?
Я уже не говорю, что все русские романы XIX века у авторов, которые тоже не могли сговориться, содержат такой сюжетный винт, такой сюжетный узел, как дуэль сверхчеловека с лишним человеком. И вот это довольно печальная ситуация. И интересно, что в современной российской реальности этот сюжет доигрывается, потому что Явлинский, скажем, олицетворяет собой классический архетип лишнего человека, такой Рудин (лишнего во всех отношениях, хотя это довольно лестное в России прозвище), а функции сверхчеловека сейчас у Навального. Поэтому они не то что не могут ни о чем договориться, а между ними существует словесная дуэль. Правда, дуэль уже довольно такая юмористическая, как у Лаевского с фон Кореном.
Вернемся через три минуты.
РЕКЛАМА
Продолжаем.
«Подготовка и чтение лекций — связано ли для вас это со временем года? Прочтите любимое зимнее стихотворение».
Знаете, не столько лекции. Лекции — это же все-таки не главное мое занятие. Стихи связаны. И действительно так получается, что зимой я обычно пишу мало. Ну, бывает так, что в декабре. А январь-февраль в плане стихов — довольно мертвое время. Лекции легко готовить в любое время, потому что это привычная учительская работа, не требующая напряжения.
Что касается любимого зимнего стихотворения. Их два. Оба — Пастернака. Это «Рождественская звезда» и «Свидание». «Свидание» я уже читал многажды, «Рождественскую звезду» — единожды. Но я не очень люблю ее читать, потому что велик риск разреветься. Люблю это стихотворение чрезвычайно. Ну, можно, конечно, назвать какую-нибудь банальщину, типа Фроста, «Stopping by Woods on a Snowy Evening». Да, я люблю это стихотворение. Всегда мне представляется под это дело наш пруд на улице Дружбы, и там останавливаюсь я зимним вечером. Но по большому счету вот эти два пастернаковских текста, которые, кстати, из стихов Живаго он сам любил больше всего.
«Читая сборник Лескова, не могу отделаться от ощущения, что передо мной своего рода предтеча Платонова. Это еще не та горечь, которой полон Платонов, но что-то на нее похожее. Можно ли считать Лескова предтечей Платонова?»
Нет конечно. Видите, Лесков — предтеча Бажова. И очень многое у них действительно и в механизмах словообразования сходно. И сходен, главное, их типаж, потому что Данила-мастер — вот это действительно инкарнация Левши. Тут надо обратить внимание еще на один очень важный аспект. Когда-то Лев Аннинский (вот только что я об этом говорил в лекции о Бажове), Лев Аннинский совершенно справедливо заметил, что подковать-то они блоху подковали, но танцевать-то от этого она перестала. Да, действительно, в самый мелкий мелкоскоп нельзя увидеть тех гвоздиков, которыми они прибили подковы. Но при всем при этом блоха перестала быть живой и забавной, это все стало невесело. Равным образом Данила-мастер ваяет каменный цветок. Но ведь каменный цветок не пахнет и не растет. Другое дело, что он вечный, он бессмертный, но он при этом неживой.