«Как вы относитесь к повести Ольги Славниковой „Стрекоза, увеличенная до размеров собаки“? В ней очень убедительно изображены суперавторитарная мать и её ненормальные отношения с дочерью. Можно вспомнить также „Похороните меня за плинтусом“. Насколько эта тема популярна в литературе?» Саша, спасибо и вам большое.
Саша, в чём проблема? Такие вещи обычно пишутся всё-таки на материале личной биографии. А человек, который бы рискнул, как Павел Санаев, такое про себя рассказать, — таких людей очень мало. В принципе, авторитарная мать и замордованная дочь — это довольно распространённая история. Она есть и в «Обелиске» у [Владимира] Сорокина в предельно доведённом до абсурда виде. Она есть, естественно, и в «Пианистке» [Эльфриды] Елинек, единственном её более или менее читабельном романе и единственном экранизированном. Она довольно распространена.
Почему молодец Славникова, на мой взгляд? Я вообще Славникову как писателя — не как организатора литературы, не как критика, а как писателя — очень уважаю, я очень хорошо к ней отношусь. Оля, если вы меня слышите, я вам большой привет передаю! Мне нравятся многие сочинения Славниковой, причём ранние по преимуществу («Один в зеркале»), в большей степени «Стрекоза…» (как я когда-то писал, что это «рассказ, увеличенный до размеров романа»). Конечно, ему некоторые сокращения пошли бы на пользу, но всех нас надо бы сокращать, если на то пошло. Как говорил у Горького один герой [Александр Кириллыч, «Рассказ о необыкновенном»]: «Тебе бы, мешок кишок, надо упростить меня».
Так вот, эти отношения у Славниковой хороши тем, что всё-таки это обоюдная трагедия. Кстати говоря, в «Бифем» у [Людмилы] Петрушевской, где вообще две головы насажены на одно тело, тоже такая страшная метафора семейной паутины, опутывающей человека. Надо видеть при этом и трагедию дочери, и трагедию матери — вот это очень важно — то, что сыграла [Анни] Жирардо в «Пианистке». Потому что если это просто угнетение, если это просто надругательство, то это история без настоящей трагедии. А в «Стрекозе…» есть трагедия. Немножко ей вредит натурализм определённый, мне кажется, — ну и бог с ним. В принципе, для того чтобы написать такую историю, надо обладать феноменальным личным бесстрашием
Тут есть вопрос, кстати, про «Стеклянный шарик» Ирины Лукьяновой: «Что ещё можно почитать в таком же духе?» Спасибо большое, я ей это всё передам. «Стеклянный шарик» — тоже такая одинокая вещь в литературе, потому что о детской травле, о детском одиночестве в школе может написать хорошо только человек, который был в этом положении. А человек, который был в этом положении, не будет об этом писать, потому что ему страшно, ему стыдно. Ну стыдно признаваться, что тебя травили, что тебя били. И никто же не понимает, что травят обычно как раз не чмошного, не слабого, а травят как раз потенциального лидера, чтобы он этим лидером не стал. В повести Лукьяновой это очень хорошо показано. Хотя, на мой вкус, она, может быть, чрезмерно депрессивная. Тут, наверное, есть какая-то моя собственная вина.
«Знакомы ли Вы с творчеством Малколма Брэдбери? Ваше мнение о его романе „В Эрмитаж“?»
Малколм Брэдбери — гениальный писатель. Я часто употребляю слово «гениальный», как вы заметили, но это действительно гениальный писатель. Как раз лучший его роман, по-моему, не «В Эрмитаж» и даже не столь знаменитый «The History Man» (у нас его перевели как «Исторический человек»), и даже не «Профессор Криминале», так хорошо в своё время переведённый Борисом Кузьминским и товарищами, а лучшая его книга, на мой взгляд, — это «Обменные курсы» и прилагающийся к ней путеводитель «Why Come to Slaka?», «Зачем ехать в Слаку?» (он у нас не переводился).
Кто такой Малколм Брэдбери вообще? Это писатель, которого относят традиционно к американскому или к английскому, или к вообще западному университетскому роману. То есть это человек, который хорошо пишет пародийные, комические романы о жизни интеллигенции, но, конечно, Брэдбери гораздо шире этого. «Обменные курсы» — это роман… Я после него, кстати говоря, очень многое узнал. Так сказать, были какие-то странные совпадения с «Орфографией» (в описании оперы). Это совершенно родной мне писатель, которого я не знал и близко, когда писал эту вещь. Роман, по-моему 1982 года.