Что касается того, в какой момент Павловский был искренен. Я думаю, искренен он в своей жизни был только тогда, когда разговаривал с Гефтером. Думаю, что это были звёздные часы его жизни. И, может быть, звёздные часы жизни Гефтера, потому что обрести такого ученика — тоже, знаете, не последнее дело. Гефтер представляется мне самым интересным из советских историков, я бы сказал — из советских историософов. Историософия — это необязательно конкретная доктрина. Историософия — это познание мудрости истории, познание смысла истории. В этом смысле Гефтер был бесконечно интересным человеком. И моменты общения Павловского с ним, публикации его книг (то, что он предпринимает сейчас) — это, мне кажется, тоже великолепное занятие, и очень самоотверженное, кстати говоря.
Думаю, что искренним он был и в свой диссидентский период, искренним и азартным в период становления путинской реальности, когда и ему, и мне, и многим показалось, что действительно светят какие-то восхитительные перемены. Он раньше многих понял, куда всё идёт, куда всё заворачивает; понял, что надежды в очередной раз не состоялись и круг в очередной раз замкнулся — и с большим мужеством начал разоблачать в том числе и прежние собственные конструкции.
Вообще мне Глеб Олегович интересен, он человек глубоко мне симпатичный. Я это говорю не потому, что мне много раз ещё брать у него интервью и консультации, и я не хочу с ним портить отношения. Я не хочу с ним портить отношения, потому что он честно умеет говорить о себе плохо. Но Павловский мне интереснее всего тем, что он думает, что он не просто строит карьеру (а он давно её не строит), не просто пытается выжить и вписаться. Нет, он мыслит. Он человек, который действительно пытается осмыслить современную, рискну сказать — беспрецедентную, принципиально новую политическую реальность, когда у нас во многих головах и умах тридцать седьмой год, а вокруг — Интернет. Замечательное выражение Невзорова, что «у нас тоталитаризм в кислотной среде, всё окислилось». Я думаю, что Невзоров и Павловский… Кстати, я завтра к Невзорову рассчитываю пойти. Мне придётся сбежать потом в эфир, но всё равно мне очень интересно то, что он будет говорить. Невзоров и Павловский — по-моему, два чуть ли не единственных человека, которых мне сегодня интересно слушать.
«Если весь класс бегает, кричит, не слушает учителя на уроке, то как вы в таком случае решаете вопросы дисциплины в классе?»
Надо начать говорить очень тихо, обращаясь к отдельным, наиболее громко шумящим. А вообще я вам скажу жестокую вещь. (Спасибо вам за пожелания здоровья и вообще за всё хорошее.) Если у вас класс бегает, кричит и не слушает — меняйте профессию, вы ничего с этим не сделаете. Надо вовремя понять.
Есть вещи, которые не исправишь. Ну, надо с этим смириться. Очень многие американские школьники не могут смириться с тем, что девушка их не любит, берут пистолет и начинают стрелять, потому что они привыкли, что всегда что-то можно сделать. Это не так. Есть вещи, с которыми ничего нельзя сделать. Если вас травят в классе, надо переходить в другой класс. Если у вас бегают, шумят и вас не слушают, то вы выбрали не ту профессию.
Учителем называется человек, который входит в класс — и класс встаёт смирно. Точно так же военным называется человек, которого хочется слушаться и приятно слушаться, иначе он не командир. Точно так же с актёром. Правильно сказал Константин Райкин: «Великий актёр тот, кто сидит в углу сцены, ни слова не говоря, а все остальные кричат, дурачатся. Но пока он сидит в углу сцены, ни слова не говоря, весь зал смотрит на него». Вот это актёр. Да, тут ничего не поделаешь. Дайте Константину Райкину роль второго плана — и на роли первого плана никто не будет обращать внимания. Это тоже трагическая вещь — когда к тебе прикованы все взгляды. Вот в учителя должны идти такие люди.
Что я думаю о психоанализе Фрейда? Думаю, что в психоанализе Фрейда, безусловно, есть разумное зерно, и сводить его к эротической подноготной совершенно бессмысленно и неинтересно.
«Я приехал из Питера в Израиль, — это я читаю письмо, — жить из-за медицины для матери. Сейчас мне 38. Я в постоянном культурном шоке много лет. Мне претит местная публика, истерически счастливые и нахрапистые иммигранты, — да, чужое счастье, особенно когда оно демонстративное, очень неприятно. — Восток меня ужасает. Язык, климат, обычаи, манеры — всё вызывает отторжение, доходящее до абсурда или до ненависти. Стоит ли рассказать об этом в повести? Был бы признателен за совет».