Ну, не просто стоит. Такая повесть может оказаться вашей единственной аутотерапией. Это может оказаться прекрасной повестью, если вы во всём честно признаетесь. Тут надо помнить одну штуку: иногда иммиграция отторгает человека, вгоняет его в глубочайшую депрессию, и тогда — хочешь не хочешь — надо возвращаться или переезжать в другую страну, которая не будет так угнетать.
Мне вообще очень многие задают вопрос: «А что делать, если?..» Есть ситуации непоправимые — да, тут ничего не сделаешь. Но если ситуация такая, как пишут иногда: «Живу на два дома. Не знаю, что делать», «Не могу поладить с женой» и так далее — ну что? — менять ситуацию. Она очень плохо может закончиться. Анатолий Якобсон — гениальный переводчик, блестящий филолог и поэт, ученик Давида Самойлова — вынужден был уехать в Израиль (Ким мне подробно недавно об этом рассказывал). Его, в сущности, выдавили туда — и он через полтора года повесился просто.
Поймите, если вы живёте в стране, где вам плохо (это может касаться вашей родной страны или другой), не ждите, пока Господь, как клюшку для гольфа, возьмёт и вас, как мяч, загонит в другую лунку. Он может этого и не сделать, у него могут быть в этот момент другие проблемы. Или, может, он ждёт, пока вы сами что-то сделаете. Помните этот гениальный анекдот? «Господи, что же ты меня не спас?» — «Как не спас? А я что делал? Автомобиль, лодка, вертолёт!» Я не буду его рассказывать, он длинный (найдёте в Сети).
Что делать, если вам не нравится страна, не нравится ваша жизнь, не нравится ваш образ жизни? Ну измените его, потому что (я серьёзно вам говорю) это может плохо кончиться. Люди же кончают с собой не из-за того, что у них что-то — бац! — и случилось. Как правило, они кончают с собой из-за того, что они день просыпаются в отвратительной обстановке, два, три, двадцать пять… А потом, на пятидесятый, это их достаёт. Ужасна не долгая боль, а то, что Стайрон называл «ощущение от собственной психики, как от долгого пребывания в душном помещении, в постоянной надсадной духоте». Измените что-нибудь. Уезжайте. Хотя хороший способ, конечно, и написать повесть.
«Что вы можете сказать о деятельности Евгения Понасенкова? Если ничего, то это тоже ответ. Но ведь он, в отличие от иных, хотя бы прикольный!»
Меня часто спрашивают про Понасенкова. Надо вам сказать, что хотя я не могу оценить его как певца, как артиста, но отвага, с которой он проталкивает, с которой он излагает свою теорию о наполеоновских войнах, мне представляется заслуживающей уважения. Женя Понасенков — храбрый человек. И мужество, с которым он держится против почти тотальной травли, — это мужество человека радикального, талантливого безусловно, интересного. Его публикации мне нравятся. Понасенков мне по-человечески, надо сказать, довольно симпатичен, потому что я люблю людей, которых все травят.
Что касается его идей, то тут весь вопрос в формулировке. Когда-то Синявский, мне объясняя, почему все так набросились на «Прогулки с Пушкиным», сказал: «Это же ведь вопрос языка. Можно сказать, что Пушкин пуст, содержимое Пушкина — пустота (на что все и кинулись). А можно сказать, что Пушкин всеприемлющий». Это меня многому научило. И всё может вместить в себя. Но чтобы вместить в себя, надо же быть пустым, верно?
Понасенкову никто не мешал сказать (многие так и говорят), что действительно война 1812 года — это самое загадочное, самое парадоксальное событие русской истории. Ну, иначе бы об этом Толстой не написал главный, нациесоздающий, нациесозидающий роман «Война и мир». Ведь про что собственно «Война и мир»? Именно о механизмах созидания нации, её военного успеха, её противостояния чуждым народам. За счёт чего она побеждает? За счёт готовности к смерти, за счёт готовности больше отдать.
Ведь все главные русские военные эпосы — это эпосы о поражениях фактически. Бородино — это поражение: Москва после него сдана, хотя Кутузов кричит «Победа совершенная!». Но в этом-то и парадокс, что, с точки зрения Кутузова, это победа, потому что «была наложена рука сильнейшего духом противника», а с точки зрения военной, с точки зрения Клаузевица какого-нибудь (Ну почему «какого-нибудь»? Хорошего Клаузевица), это всё нормальные себе поражения.
Вот в этом-то и ужас, что наши представления, русские представления о победе совершенно не совпадают с общепринятыми, и победой оказывается то, о чём замечательно сказал Кушнер: «Ну никак эту битву нельзя было выиграть — что ещё надо для верной победы?» Вот так и здесь. Собственно говоря, вся хроника войны 1812 года — это хроника побед Наполеона. Наполеон осуществил все свои задачи, но тем не менее почему-то эта победа обернулась ему колоссальным поражением — и не только военным, но и нравственным, политическим, психологическим и каким хотите.