«Расскажите о романе «Час Быка». Перечитаю — расскажу, безусловно.
И вот вопрос, после которого я перейду уже к лекции: «Все радикальные российские перемены производились радикальными культурными новациями. Волна западной — польской — культуры, накрывшая Россию при Алексее Михайловиче. Серебряный век — перед событиями семнадцатого года. Видите ли вы потенциал культурных изменений, который сегодня бы указывал на грядущие радикальные перемены в русском государстве?»
Нет. Миша, спасибо вам за этот вопрос. Ответ: нет. Помните, как у Воннегута: семнадцатый том собрания сочинений Боконона состоял из одного слова «нет». Я вижу другое. Я вижу культурный и интеллектуальный взрыв. Он есть. Я вижу новое прекрасное поколение. Оно есть, безусловно. Я вижу студентов, которые лучше меня читают лекции. Вот скоро Костя Ярославский про Ницше будет читать, а Лиза Верещагина — про Франкла. Я бы на эти темы говорить не взялся. Но я не вижу пока культурного взрыва. Это объясняется очень просто: труба пониже, дым пожиже. Всё, что было в XX веке — в чётном веке — всегда происходило в огромном масштабе. У нас сейчас и своего Серебряного века нет. У нас есть даже не Бронзовый, а у нас Каменный. У нас есть отдельные очень талантливые люди, но это отдельные голоса в густой тьме. А почему вы думаете, что конкретная культура может быть бессмертной? Она тоже умирает, если её вытаптывать столько лет и травить сероводородом. Помните, как у Валерия Попова сказано: «Никакая любовь не выдержит, если её поить одной ртутью». Боюсь, что-то подобное у нас произошло.
А теперь — про Бабеля.
В чём причина его поразительной аттрактивности, его привлекательности? «Беня говорит мало, но он говорит смачно. И когда он говорит, хочется, чтобы он сказал что-нибудь ещё». Вот Бабель сказал мало, но смачно, и хочется, чтобы он говорил ещё. И русская литература живёт надеждой обнаружения его текстов, изъятых при аресте в 1940 году. Но дело в том, что феномен Бабеля пока ещё не освещён, не разработан. Я сейчас буду говорить вещи опасные, крамольные. Не хотите — не слушайте. В них, наверное, есть какой-то вызов, но мне так кажется.
Один из главных парадоксов — то, что у меня в книжке про Маяковского названо «шоком 20-х» — заключается в том, что главным героем 20-х годов стал не победивший пролетарий или не сопротивляющийся белый, а главным героем 20-х годов стал плут. Расцвет пикарески, расцвет плутовского романа. Я знаю только одну, к сожалению, работу на эту тему (сейчас я на неё сошлюсь), но совершенно точно могу сказать, что не пролетарий, а именно Хулио Хуренито, или Форд из замечательного романа Берзина, или, допустим, Невзоров из «Ибикуса» стали главными персонажами литературы 20-х. Почему? Потому что клоп, таракан выживает в любом катаклизме. Но не только в этом дело.
Дело в том, что Беня Крик, например, — главный бабелевский герой, герой «Одесских рассказов» — это герой такого нового ветхозаветного эпоса. Ведь что произошло в «Одесских рассказах»? Это в основном и в сценарии «Беня Крик», и в гениальной пьесе «Закат», которую Маяковский так любил вслух читать. Там история о том, как рушится ветхозаветный мир, как дети восстают на отца, как мир отца, только что построенный или давно построенный, но шатающийся, как он рухнул и накрыл собой всех. Есть подробная работа Миленко «Плутовской герой советской прозы». Это единственная известная мне работа, где прослежены типологически эти герои-плуты: Хуренито, Ибикус, Бендер, конечно и в первую очередь, и Беня Крик, он из той же породы.
Дело в том, что это (страшную вещь сейчас скажу!), конечно, в жанре высокой пародии выполненная, пародийная, травестийная версия Евангелия. И тогда получается, что Евангелие по отношению к Ветхому Завету — это первый плутовской роман в литературе. Это не значит, что Христос — это образ плута, трикстера. Нет, это значит, что он — образ великого нарушителя, «великого провокатора», как называют Хулио Хуренито. Хулио Хуренито с учениками — конечно, христологическая фигура.
И Беня Крик — это такая же фигура, такая же попытка заменить отца, попытка выжить в мире, в котором отца больше нет. Он же ниспровергает отца, по сути дела, вместе с братом своим. И в результате он, кстати говоря, как и Бендер, как и Хулио Хуренито, — это фигуры жертвенные, фигуры обречённые. Беня Крик обречён погибнуть. Почему? Потому что в мире, лишённом отца, нет больше закона и нет места ему. Он со своим трикстерством, со своим плутовством не может удержать расползающийся мир, поэтому в сценарии он и гибнет. Беня Крик порождён этой революцией. И Беня Крик — жертва этой революции.