«Дима! Вы тут недавно рыдали по поводу суда над карательницей Надькой». Где? Когда я рыдал? Я вообще не имею привычки рыдать. «А вам ответили, — что-то не помню, чтобы мне такое ответили, — что что-то не было слышно вашего рыдания по поводу убийств детей на Донбассе! Вы в это время успешно ржали в эфире! Что можете сказать по существу?»
Когда я это успешно ржал в эфире во время убийства детей на Донбассе? Насколько я помню, о русско-украинском конфликте (назовём его конфликтом, хотя он часто переходил в полноценную войну, а на духовном уровне давно в неё перешёл) я с неизменной скорбью говорю. Понимаете, хохочете вы. Я обращаюсь к автору вопроса — vadim028. Во-первых, я вам не Дима, меня зовут Дмитрий Львович. В крайней случае — Дмитрий, если вы мне ровесник. Дорогой Вадим, вы же мне не Вадька, слава тебе господи? Я побрезгую вас так называть — может, подумают ещё, что вы приятель мне. Меньше фамильярности, дорогой. И меньше издёвок. Тема эта действительно серьёзная и трагическая. Я говорил, только подонок может измываться над этой темой. Относитесь к ней серьёзно. Не будьте гороховым шутом. Не будьте балаболкой. Стыдно! Вы взрослый человек.
Вернёмся через три минуты.
― Продолжаем разговор. Дмитрий Быков в студии, программа «Один».
«Дмитрий Львович, герой Высоцкого из фильма «Служили два товарища», Брусенцов — беспощадный человек с обугленной душой. Высоцкий изобразил обречённого белого рыцаря или психически больного убийцу?»
Мне кажется, что вы здесь, Андрей, немножко смешиваете Слащёва… то есть, простите, Хлудова, если уж на то пошло, реального Хлудова из «Бега» и Брусенцова из фильма Карелова по сценарию Дунского и Фрида. Хлудов — действительно человек с обугленной душой. Брусенцов? Во-первых, он младше. Во-вторых, он не командующий, на нём гораздо меньшая ответственность. В-третьих, он, как мне представляется, судя по лирической линии с Ией Саввиной, довольно трогательный человек, для которого ещё не всё потеряно. И его самоубийство доказывает, что он ещё не выжжен до конца изнутри. Он как раз человек больной совести. Назвать его белым рыцарем я тоже не могу, потому что белый рыцарь — это персонаж, который рисовался Марине Ивановне Цветаевой. Вот это её лев, её Сергей Эфрон, её герой, которому она посвятила «Лебединый стан», вот вся эта парадигма — лев, лебедь, белый рыцарь. Это, по-моему, нереальный абсолютно, это вымышленный персонаж. А вот на самом деле психически больной убийца — тоже крайность. В основном это были люди, которые отравлены неверием в своё дело, и люди отчаявшиеся, конечно.
«Давно мучает меня вопрос о «Повести непогашенной луны». Он, как Мандельштам, не мог не отразить время, пусть ценой жизни? Или это была допустимая фронда середины 20-х?»
Я в книжке про Маяковского довольно подробно рассматриваю этот эпизод, который редактору «Нового мира» Полонскому стоил должности. Полонский, к счастью для него, успел умереть своей смертью в 1933 году. Но, конечно, история с Пильняком, она и лефовцами часто использовалась для травли Полонского. И вообще это была не очень красивая история.
Во-первых, тогда ещё границы фронды не были определены, всё было зыбко, это 1926 год. Во-вторых, понимаете, какая штука? Пильняк — он же человек, который очень во многом зависит от мнения интеллигентного читателя, и фронда для него — очень важный способ достижения успеха. Для Пильняка вообще важно успеть первым. Вот такая у него была немножко журналистская черта. Меня это скорее в нём привлекает. Не потому, что я сам журналист и ценю журнализм, но прежде всего потому, что мне кажется, что проза должна вообще работать с современностью.
Всё-таки Пильняк первым сказал вслух то, о чём все говорили шёпотом. Это важная добродетель для писателя, важное достоинство. Есть люди, которые физически не могут промолчать, когда они открыли какую-то важную закономерность или удачно сформулировали мысль. Тогда происходит вот этот феномен «а у царя Мидаса ослиные уши». Хоть кому-то цирюльник должен об этом рассказать, и он нашёптывает об этом дудочке, и дудочка начинает это петь. Кто-то должен был сказать, что гибель Фрунзе не была случайной. Это один из самых точных портретов Сталина. И это довольно мрачная вещь. Она не столько точна в расстановке сил в оппозиции, в партии, а она точна в описании атмосферы — вот этой ночной атмосферы сталинской Москвы.