Тут всякие добрые слова. Спасибо.
«Роман «Камера обскура» воплощает древнюю мысль «любовь слепа». Каково ваше мнение об этой книге?»
Нет, не любовь слепа. Ну что вы? «Любовь слепа», — это там произносит один из самых пошлых персонажей. Тема слепоты вообще у Набокова очень важна, но Кречмар слепнет физически. Он слеп именно потому, что он не видит второго дна жизни. А видит его Горн — отрицательный персонаж, мерзкий. Вот если бы можно было взять Горна и представить его себе творцом настоящим, а не просто такой пародией на творца, наверное, мы получили бы. Но у Набокова почти нет таких героев. Ну, есть, наверное… Боткин в «Бледном огне», пожалуй, но ведь Боткин безумен. Поэтому трудно сказать, есть ли у Набокова такой герой. У него очень много таких героев, как Куильти, как Горн, как Герман в «Отчаянии» (даже и зовут их похоже — Горн, Герман). Они именно пародисты творчества, пародисты жизни, мрачные и гротескные. Ну, как Фердинанд в «Весне в Фиальте», муж Нины. А вот чтобы представить себе зрячесть человека доброго и разумного… Пожалуй, только Цинциннат Ц. И то как-то, знаете, Цинциннат подозрительно слаб, подозрительно хрупок. Хотя, конечно, зрением он наделён.
«Хотелось бы узнать ваше мнение о книгах Марии Семёновой. И лекция о «Сандро из Чегема».
О «Сандро из Чегема» — пожалуйста, найдём время. Это действительно важная книга. Что касается Марии Семёновой. Я не могу это читать, это совершенно не моё. Но я знаю, что субъективно Мария Семёнова — в общем, хороший человек. Проза её мне совершенно не близка. И славянское боевое фэнтези — это ну очень от меня далеко. Но у неё есть талантливые идеи, и с ней очень интересно разговаривать.
«Как вы относитесь к творчеству Вячеслава Шишкова? Ещё в советские времена я прочитала его повесть «Странники». Было и грустно, и смешно, и страшно».
Вы совершенно правы, он действительно мастер смешного и страшного. Конечно, «Угрюм-река» — на мой теперешний взгляд, это непростительно олеографическое произведение. И мне кажется оно, знаете, особенно по сравнению с «Тихим Доном», которому оно в какой-то степени, конечно, подражает… Естественно, шишковская Анфиса — это такая копия не очень удачной шолоховской Аксиньи; и Прохор похож очень на Мелехова; и сама романная структура; и называется в честь реки — «Угрюм-река». У меня даже была идея, что, может, «Угрюм-река» — это как бы такая попытка Шишкова намекнуть, что он настоящий автор «Тихого Дона». Но, к сожалению, это немыслимо, потому что «Угрюм-река» написана на порядок жиже. Но в детстве моём это была одна из любимых книг. Мне мать её дала, когда мне было лет девять. Помню, я читал про эту Синильгу, помните, таинственную лесную колдунью Синильгу, и для меня это было просто вообще замечательное таинственное чтение.
Мне очень нравится его повесть «Алые сугробы» — наверное, лучший русский текст о Шамбале и самый интересный. Совсем не нравится его роман о Пугачёве, но тут уж ничего не поделаешь, это старческое уже произведение. А в принципе, конечно, настоящий Шишков — это 20-е годы, когда он и насмешлив, и изобретателен. Хороший писатель. Повести и рассказы его очень хорошие. И, конечно, упомянутая вами повесть про беспризорников совершенно чудесная.
«Как вы относитесь к творчеству Феликса Розинера и его главному роману «Некто Финкельмайер»?»
Знаете, «Некто Финкельмайер» — по-моему, всё-таки не главный его роман. Мне больше всего нравилось то, что он писал для детей, писал для эмиграции: «Слушал пение струнных своих, и ударных своих, и своих духовых». Я забыл, как называлась у него эта книга, там просто старого музыканта. «Некто Финкельмайер» — хорошая книжка. Но вообще Розинер — мне кажется, он писатель всё-таки не того масштаба, чтобы помещать его в первые ряды. Понимаете, как бы это сказать? Что ли, недостаёт этой книге той высоты взгляда, той степени омерзения к человечеству, например, которая продиктовала Горенштейну «Место». Вот вы сравните прозу Розинера и прозу Горенштейна. Розинер добрый, а Горенштейн человеконенавистник, просто желчь каплет со страниц его книги. И он был человеком гораздо более противным, видимо. Но проза его гениальна, а о прозе Розинера этого сказать нельзя. Вот ритма в ней нет — того ритма, который так пленяет у Горенштейна, почти библейского ритма.
«Расскажите о «Лестнице Якова» Людмилы Улицкой и вообще поговорите об Улицкой».