Д. Быков― Сейчас узнаем. А пока просит Анна: «Что вы можете сказать о творчестве Владимира Данихнова?»
А. Лазарчук― Я не читал просто, ничего не могу сказать.
Д. Быков― Александр Говоров — «Византийская тьма».
А. Лазарчук― Александр Говоров, точно.
Д. Быков― А ты из Данихнова вообще ничего не читал?
А. Лазарчук― Да, ничего не читал.
Д. Быков― Напрасно. Он же получал все последние…
А. Лазарчук― Ну, я не могу всё читать.
Д. Быков― Я понимаю, да. Но тогда уж я спрошу: что из последней фантастики, которую ты прочёл, вызвало у тебя добрые чувства? (Пауза.) Надолго задумался. Понимаете, мне же приходиться комментировать, заполнять эфир.
А. Лазарчук― Пожалуй, «Мерзость» Симмонса… Ну и всё.
Д. Быков― «Мерзость» Симмонса — звучит хорошо. В российской фантастике ничего, что ли, нет?
А. Лазарчук― Нет, ничего нет.
Д. Быков― Почему? Чем ты это объясняешь? Что нет проекта будущего?
А. Лазарчук― А фантастика не о будущем. Это как раз такое страшное заблуждение, которое всегда уводит в сторону. Фантастика всегда о настоящем и о представлениях о жизни. Видимо, да — хреновость настоящим и хреновость представлениями о жизни.
Д. Быков― «Ваше мнение о романе Симмонса «Смертельный гамбит»?»
А. Лазарчук― Ещё не дочитал, только начал.
Д. Быков― Ну и что пока?
А. Лазарчук― Симмонс всегда качественен.
Д. Быков― Симмонс — это который «Террор», что ли?
А. Лазарчук― Да.
Д. Быков― Слушай, по-моему, ужасно занудная книга!
А. Лазарчук― Ужасно занудная.
Д. Быков― Что вы с Мишкой в ней находили?
А. Лазарчук― Она многословная, и там абсолютно излишние фантастические элементы.
Д. Быков― В смысле — чудовище?
А. Лазарчук― Да. Вот если его выбросить, то получился бы вообще шикарный роман, гениальный, на уровне «Моби Дика», может быть.
Д. Быков― Так он и есть абсолютный «Моби Дик», только переписанный в полярном антураже.
А. Лазарчук― Ну да.
Д. Быков― «Роман Боба Маккаммона «Жизнь мальчишки» — один из лучшего, что я читал в девяностые годы. Как вам?»
А. Лазарчук― Никак, не помню.
Д. Быков― Лазарчук, счастливый ты человек — ты можешь себе позволить забывать прочитанное!
А. Лазарчук― Я и фамилию-то такую не вспомню.
Д. Быков― «Что изменилось в вашем творчестве после переезда из Красноярска?» Имеется в виду переезд в Петербург. (Пауза.) «Я стал чаще простужаться!»? (Смех.)
А. Лазарчук― Нет, я стал реже простужаться, слава богу. Здесь оказалось ближе к издателям и ко всяким, так сказать, литературным проектам, и я по неосторожности в некоторые из них вписался. Славы и денег не принесло, времени заняло много, ну и некоторое «размагничивание» тоже наступило.
Д. Быков― Андрюха, можно я тебе задам вопрос…
А. Лазарчук― Так что я несколько недоволен своим творчеством. Не всем, конечно.
Д. Быков― Да ладно!
А. Лазарчук― Один хороший роман я написал.
Д. Быков― Какой? «Мой старший брат Иешуа», да?
А. Лазарчук― Да.
Д. Быков― Это не просто хороший, я думаю, а это прорывный роман. У нас есть несколько человек, которые считают это твоим лучшим произведением.
А. Лазарчук― Ну, я тоже так считаю.
Д. Быков― Никита Елисеев тоже так считает.
А. Лазарчук― Никите привет.
Д. Быков― Привет Никите Елисееву, с которым я надеюсь повидаться 25-го, когда — подчёркиваю — буду читать в Петербурге лекцию про Высоцкого и Бродского.
Вопрос мой, я могу его задать, и он не литературный: где для тебя пролегает грань, которая предопределяет, что люди становятся или «крымнаш» или, условно, «намкрыш»? То есть в чём источник этого разделения? Понимаешь, они раньше общались совершенно нормально — и вдруг это их разделило навеки!
А. Лазарчук― Ну подожди, мы с тобой общаемся совершенно нормально.
Д. Быков― Подожди, про нас с тобой разговора нет. Я не знаю, какие должны быть твои убеждения, чтобы я стал к тебе иначе относиться. Но очень многих это разорвало.