А. Лазарчук― Мало фантастики о любви, наверное, потому, что любовь — сама по себе фантастика, и это отдельный жанр. Любовные романы фантастичны от и до.
Д. Быков― Вот уточняет: «Если Россия слабее США, вы смиритесь с несправедливостью?»
А. Лазарчук― Нет, я пойду партизанить.
Д. Быков― Ну, как Кандид, пойдёшь ловить мертвяков.
А. Лазарчук― Да.
Д. Быков― Кстати, ты можешь объяснить (это уже от меня вопрос), почему Стругацкие из всех своих текстов больше всего любили «Улитку [на склоне]»?
А. Лазарчук― Наверное, потому, почему и я.
Д. Быков― А ты почему?
А. Лазарчук― Очень глубокая вещь. Они сумели подпрыгнуть выше макушки, сами того не ожидая, потому что они же начали делать из развлекухи совершеннейшей — и вдруг у них получился гениальный текст, который они сами не поняли.
Д. Быков― Ну, «Беспокойство», первый вариант, — тоже неплохой, кстати.
А. Лазарчук― Да, я и говорю. Но это развлекуха совершеннейшая, согласись.
Д. Быков― Ну да, конечно. А чем ты можешь объяснить, что Лес не меняется, а Институт всё-таки изменился? Сегодняшняя российская власть — это ведь не Институт, нет?
А. Лазарчук― Там же нет таких привязок конкретных. Современная российская власть — нет, это не Институт.
Д. Быков― Это скорее хоздвор этого Института, если уж на то пошло. Ну, или какая-то…
А. Лазарчук― Биостанция, я бы сказал.
Д. Быков― Биостанция! А Лес остался прежним.
А. Лазарчук― А Лес остался прежним, потому что Лес — он и есть то, в чём мы живём, не видя его; это то, что определяет структуру нашего мироздания.
Д. Быков― Ну, Лес — это будущее, как они говорят.
А. Лазарчук― Они сказали, что будущее, но они упростили этим резко, потому что Лес — это не только будущее и не совсем будущее, необязательно будущее. Лес — это нечто данное нам на расстоянии вытянутой руки…
Д. Быков― Но не понимаемое нами.
А. Лазарчук― И абсолютно непостижимое.
Д. Быков― Ты помнишь… Нет, ты не помнишь, наверное. Мне когда-то сказал Рыбаков: «Мы ждали жриц партеногенеза, а пришли партайгеноссе». (Смех.) Очень интересная формула, по-моему.
Совершенно неизбежные вопросы, достаточно часто задаваемые: «Как вы понимаете финал «Града обреченного»?» Ну, все задают этот вопрос.
А. Лазарчук― К сожалению, это не финал, а это просто оборвали, потому что надоело писать, я так думаю.
Д. Быков― А то, что он выстрелил в себя и после этого [оказывается в точке отбытия]?
А. Лазарчук― Это простой ход, в общем, напрашивающийся сразу, примитивный, резко снижающий накал вообще всего этого произведения.
Д. Быков― А про что «Град обреченный» вот для тебя? Я не считаю его лучшей вещью, но она очень важная.
А. Лазарчук― Очень важная вещь. Про сопротивление очевидным обстоятельствам.
Д. Быков― То есть эксперимент есть эксперимент, но сопротивляться надо, тем не менее?
А. Лазарчук― Да. Про соблазн постоянный опять же.
Д. Быков― Знаешь, что мешает, как мне кажется? Красное Здание мешает.
А. Лазарчук― Это просто втиснуто, действительно незачем. Возник образ, понравился — вставили.
Д. Быков― Последний вопрос этого часа…
А. Лазарчук― Я из Красного Здания только не могу забыть, кто там мог кричать…
Д. Быков― «И аняняс!»? Ленин, конечно. «Наденька, рюмку кюгасо и аняняс!» (Смех.) Вот это мы помним.
Последний вопрос: «Что вам надо, чтобы хорошо писать?» В смысле — что тебя стимулирует?
А. Лазарчук― Нужно поймать хорошую идею.
Д. Быков― А что для этого надо? Курить, пить, я не знаю, любовь?
А. Лазарчук― Да нет, знаешь, всё идёт в дело, всё в топку, всё на продажу. Ну, за хорошую идею и убить можно в конце концов.
Д. Быков― Ты изящно закольцевал! Тут, кстати, пишут из Красноярска: «Мы ваши читатели. Андрей, вы неплохо выглядите».
А. Лазарчук― Спасибо.
Д. Быков― Могу и вам это сказать. Спасибо. С нами был Андрей Лазарчук. А мы продолжим, ещё час у нас с вами на общение. Спасибо.