Говорить о душевном здоровье или о душевной болезни в этом случае странно, но во всяком случае это легитимный уровень разговора, потому что безумие входит определённым образом в стратегию футуристов. И Божидар был, наверное, не совсем нормален. В общем, и Терентьев. Я думаю, что и Маяковский был таким патентованным невротиком. Просто это перестало быть состоянием болезненным, а это стало в некотором смысле нормой для Серебряного века, о чём Луначарский и писал: «То, что казалось клиническим безумием 100 лет назад, сегодня может оказаться самым адекватным выражением эпохи».
«Я не ровняю себя с Богом, но считаю, что моя свобода — это прежде всего право на суицид». Астах, если вам так кажется, я могу только посочувствовать. Потому что мне кажется, что богоравенство и свобода находят многие другие проявления, а не обязательно самоубийство.
«У Кубрика на руках перед съёмкой «Заводного апельсина», — фильм я считаю гениальным, — было американское издание книги, из которого убрали последнюю главу, потому что директор издательства счёл, что она сбивает напряжение». А, вот этого я не знал. То есть вы хотите сказать, что там всё кончалось на самоубийстве Алекса, и поэтому Кубрик им и заканчивает? «Как бы вы отнеслись к издателю, который оплачивает вашу книгу и по своему усмотрению может что-то выкинуть из цельного произведения?»
Я бы отнёсся с негодованием, потому что самое сильное, что есть в «Апельсине», — по-моему, финал. Понимаете, ведь у Бёрджесса не было выбора. Вы знаете, что он писал эту книгу для того, чтобы обеспечить семью. Он считал, что он обречён, что у него рак мозга, и была опухоль какая-то (видимо, не злокачественная). В общем, даже если ему поставили ложный диагноз, он после написания книги спасся, излечился, он как бы свою ужасную болезнь в образе этого Алекса выговорил, выбросил из себя и после этой книги прожил благополучно ещё 50 лет или около того. Он недавно умер, по-моему (Бёрджесс), во всяком случае уже на моей памяти. То есть «Заводной апельсин» — это был его единственный способ, как ему казалось, оставить семье хоть что-то. И ему не приходилось выбирать. Если уж издатель взял, то значит приходилось печатать в таком виде.
«Интересно ваше мнение о книге «Протоколы колдуна Стоменова», посвящённой теме оккультизма».
Я знаю, что эта книга посвящена анализу истории одного маньяка. К сожалению, у меня нет точных сведений об этой книге, я её не читал, читал о ней. Если интересно, разумеется, о ней выскажусь. У меня, в принципе, довольно резкое отношение к оккультизму как к таковому, я его не люблю.
«Авторы мемуаров о Маяковском говорят о его чистоплотности, принимавшей странные формы: он всегда бежал мыть руки после рукопожатия. Как сочетаются воспоминания Лившица о том, как они с Маяковским идут по ночной Москве, видят торговца колбасками, Маяковский запускает руку прямо в бочку и кладёт пару колбасок в рот?»
Объясняется это очень просто: Маяковский времён, когда его знал Лившиц, был постоянно голоден. Вспоминает Бронислава Рунт, свояченица Брюсова, что он приходил в гости и кидал одновременно в рот кусок пирожного, сёмги, колбасы, и всё это в разной последовательности, и всё это всегда непрерывно, «в огромный квадратный рот огромными горстями кидал еду». Маяковский был вечно голоден. Вспомните, он огромного роста, титанического сложения — ему очень много еды надо. И действительно в молодости, когда он питался этой твёрдой, «железной» копчёной колбасой, размечая по длине, сколько сантиметров он может съесть на завтрак и сколько на обед, я думаю, что эта память о голоде его и делала менее брезгливым, когда речь шла о колбасках. Действительно у него была обсессия такая — он очень сильно зависел от чистоты, от чистоплотности. Отчасти это биографически было связано с судьбой отца, который умер от заражения крови, уколовшись иголкой, а отчасти это было связано, конечно… Это довольно известная фобия — фобия любых прикосновений, любых контактов. Отсюда — брезгливость по отношению к рукопожатиям.
«Нельзя ли вам прислать стишок на рецензию?» Всегда пожалуйста: dmibykov@yandex.ru.
«Вы ещё давно говорили о фильме «Тема». Для меня он знаковый. Это был шок. Сцена на кладбище и на горке, где литератор расчехляется, — лучшая роль Ульянова. И такое же впечатление у меня от фильма «Муж и дочь Тамары Александровны».
Понимаете, «Муж и дочь Тамары Александровны» — это действительно блестящий сценарий Кожушаной, но в реализации этого фильма, мне кажется, слишком много всё-таки мрачных следов 90-х годов, много претенциозности, которая делает картину неудобосмотримой.