– И рукою своей беду отведи, от греха укрой, – Гийом застывает, когда эти слова касаются его слуха. Едва слышные слова, но он может их различить, хотя вначале и кажется ему, что всё это завывания ветра за тоскливо и грубо сколоченной решёткой. Но нет. Это мерзавец. Это его слова. и это он смотрит через прутья решётки на Гийома, и не лежит уже ничком, а стоит в своей последней обители, хотя стоять ему удаётся с трудом.
Похоже, что всё-таки пытали.
Гийом не знает как реагировать. По-хорошему, лучше отвернуться и про себя прочесть молитву. Но ведь он честный человек! И если зло обращается к Господу, если не хулит его хоть сейчас, значит, зло встаёт на путь очищения. Разве не так?
– Молитесь, сеньор, – отзывается Гийом. У него пересыхают губы от волнения, – и Господь примет душу вашу.
– Я всегда молился, – голос у Жиля де Рэ тихий, и не скажешь даже, что этот человек буйствовал на полях сражений и кричал на своих солдат, обещая славную смерть каждому храбрецу и вечное презрение каждому, кто посмеет отступить. – Я молился, но Господь не отвечал мне. А потом я понял, что слишком много требую от него, и слишком мало от себя.
Гийом не понимает этих слов. Он понимает «молился», а иное – ересь.
– Молитесь, сеньор, – повторяет Гийом. – В молитве обретёте спасение ваше, на это одно уповайте.
– Я всегда молился, – Жиль де Ре не выдерживает и усаживается всё же на жёсткую, совсем неподходящую его происхождения кровать. Последняя постель, в которой до него побывали другие преступники, но никогда на памяти Гийома не было столь гнусного человека как этот. – Но молитва – это надежда на то, что кто-то защитит или сделает вместо тебя. Это не я сделал, это Господь меня довёл до того. Это не я сделал, это меня так силы небесные направили. Понимаешь?
Странно звучат эти слова. И противно. Гийом качает головой:
– Бог милостив и вечен. Его сила – вести нас, неразумных и слепых. Уверуйте в это и ваша душа, очищенная от земной скверны, спасётся.
– Я верую, – замечает Жиль де Ре. Его голос не меняется, он не вздрагивает раскаянием или нервностью, он остаётся спокойным и от этого становится ещё более непонятным. – Но я верю и в то, что человек сам кое-что может. И должен.
– Вы убивали людей, истязали детей. Вы насильник! Вы дьяволопоклонник! – Гийом не выдерживает. Он выплёвывает эти обвинения и ему становится легче. Легче от того, что он по другую сторону решётки, на праведной стороне. Легче от того, что он лучше и праведнее этого человека и прожил честную жизнь.
Де Ре меняется в лице. Он срывается со своей постели, вскакивает и ноги его подкашиваются от рывка, но он удерживается на ногах.
– Ложь! – он срывается в крик, но голос его обрывается. Ему больно кричать. Горло саднит, а сам Жиль де Ре застывает в ярости, словно бы силится понять – с чего он вдруг решил доказывать что-то этому невеже? Какому-то стражу, который даже незнаком ему? Доказывать то, что не стали слушать ни епископы, ни сам король…
Впрочем, от первых двух снисхождения и не стоило ждать. Его земли всегда были богаты и полны довольства и, как полагается, немалая их часть была в залоге у церкви. И если бы он умер и умер внезапно, и не осталось бы у него наследников, то, по меньшей мере замки Этьен и Тиффож отошли бы в епископат, а то и дальше.
А король? Что ж, он много попортил ему нервов, и всё из-за Неё, но об этом можно было и не жалеть. К тому же, если они и Её не пожалели, то с чего ему снисхождение? Её обвинили в колдовстве, его винят в том же.
Воистину, им уготована вечная встреча после смерти. А она придёт, и очень скоро. Сегодня он это окончательно понял, пока выслушивал от проходимцев, ему самому едва-едва знакомых чудовищные показания.
Так он выяснил, что писал заклинания своей кровью во славу демонической силы и требовал от некоего демона три дара: всевидения, богатства и могущества! А взамен? Что ж, взамен он убил ребёнка. Какого? Его имени свидетель назвать не смог, и Жиль даже головой закрутил по сторонам, чтобы понять – все ли слышат то, что слышал он?
Если всё было так как было, то почему он оказался здесь? Где дар всевидения?
Или вот ещё: он оказался и насильником, и во всех своих склонностях каялся своему духовнику – вон как бодро тот рассказывает о его покаяниях, случившихся, видимо, во сне этого духовника. И никто ведь не задаётся вопросом – где же раньше был и этот свидетель? Почему он, видя упорство в ереси и пороке, не обратился к епископу? Почему заговорил только сейчас?