Или ещё лучше: поток типичных показаний от неких горожан. И все похожи. Какая-то женщина видела, как ребенок шёл к замку де Рэ. Или вот – какая-то девочка, чьего имени и происхождения никто не ведает, сказала, что видела кого-то из пропавших детей на раздаче подаяния сеньором этого замка. Или вот – кто-то из слуг сеньора де Ре обещал кому-то из пропавших детей немного еды с собою, если тот придёт к кухне.
Жиль де Ре даже возражать уже не пытался. Он видел, что это бесполезно. Хотя бы из-за того, что никого из его собственных слуг для дачи показаний не вызвали ни в епископат, ни в суд светский. И оба они судили его, помогая друг другу. Одни винили в ереси и пороке, другие – в убийствах и пытках.
И все забыли, похоже, в азарте погони за его умерщвлением, что во Франции каждый год пропадают по разным причинам тысячи детей со всех её уголков! Их крадут, убивают, грабят, продают, и сами они сбегают из мести или чудачеств или наивных надежд и дурное случается с ними в лесах и на дорогах.
– Ложь, – шёпот не касается этого глупого стража. Он про всех. Про судей, в числе которых злейшие его недруги, со времен войн. Про показания, выбитые подчас и пытками – это даже не скрывалось, ровно как и тот факт, что одна из женщин, что давала показания, вскоре после этих самых допросов и умерла.
– Молитесь Богу, – советует Гийом, и искренни его намерения. Он должен наставить эту душу на путь искупления. – Если всё ложь, он укажет на это и образумит народ и будет это испытанием веры. А если нет, вы спасете душу, примиритесь с ним.
Тяжело оседает на прежнее место то, что прежде было славой и честью Франции. Маршал без почестей, граф, барон и сеньор без честных титулов.
– Помолюсь, – обещает Жиль де Ре, надеясь, что этого хватит, чтобы этот страж отстал.
Тот удовлетворенно кивает и уже отворачивается и это вдруг возвращает де Ре силу. Он всегда был любознателен, оттого и влез в изучение алхимии и пространных наук, в которых видел расширение прежнего мировоззрения, и это единственное, в чём он сознался сам, честно, и что видел за собою.
– А ты когда-нибудь был зол на Господа? – спрашивает Жиль де Ре и голос его спокоен и тих. Он знает, что смерть близка и у него нет сил её бояться. Он видел её. Много раз и во множестве лиц. И не всегда смерть была хоть сколько-нибудь милосердна или справедлива. Он всегда был любопытен к смерти, к тому, что идёт за нею, и прекрасно помнил это чувство, когда впервые под его руками оборвалась жизнь.
Случайно, ещё до войн. Это был мальчишка-слуга, с которым он разодрался вроде бы в шутку, а вроде бы и не смог остановиться. И ему понравилась эта ярость, и понравилось, как ярость топит всё вокруг, и страх в глазах мальчишки будоражил. А потом была пелена. И всё кончилось странным бессилием и первым, по-настоящему взрослым, не мальчишеским уже восторгом.
И любопытством – что же такое смерть?
– Зол? – Гийом даже давится слюной и вопросом. Сама мысль кощунственна! Разве можно злиться на Господа? Разве позволит он? Нет, не был он зол на Господа ни тогда, когда умерла его невеста, так и не ставшая женой, а он был ещё тогда молод и думал, что жизнь его кончена; ни тогда, когда его чуть не погнали со службы, обвинив несправедливо и без разбора, нет, не был он зол. И даже когда в лихорадке лежала его дочь, и он был бессилен – и тогда не был. – Нельзя злиться на того, кто выше всех нас, грешных!
Жиль де Ре не отвечает. Он хочет также – он хочет не злиться. Но не может. Бог позволил ЕЙ умереть страшно и больно. Бог позволил ему оказаться здесь. Бог наделил его греховным любопытством к тому, что запретно и недозволенно для изучения, ибо срамно и порочит все круги привычного мира.
Он хотел бы жить так как этот глупец, чья жизнь прошла, вероятнее всего, по одному расчёту на самого Господа: живи как он ведёт! Так было бы просто, так было бы легче. И всегда он мог бы сказать, что это, мол, неисповедимость путей, а сейчас чего?
Что он скажет и кому? И кто станет слушать? Всё кончено. Он знает, что ему не выбраться, но все книги по алхимии, чёрной магии, колдовству и размышлениям о посмертии, запрещенные церковью и добродетелью, удивительно точно повторяют мысль разрешенных и желательных писаний и сказаний: душа есть, а плоть ничтожна.
И о душе, о последних мгновениях её привязанности к его грешному телу его забота.
– Помолитесь, если умеете, – советует Гийом. Его голос полон убийственного милосердия. Сам себе Гийом кажется величественным и добродетельным – ещё бы! – он наставляет на истинный путь отъявленного мерзавца, губителя, богохульника, колдуна…