Жиль де Ре не отвечает и отворачивается от Гийома, слабого света в этом мрачном и затхлом коридоре. Если бы он мог также легко отвернуться и от своих мыслей! Если бы так легко мог остановить своё любопытство и жить, просто жить, не оглядываясь на желание познать больше, чем дозволено.
Если бы не переступил черту, или хотя бы был скрытнее… во Франции каждую весну и каждую осень пропадают тысячи людей, среди которых сотни девиц и людей и никого никогда это не тревожит, всё списывают на волю небесную и зло, что плодится на дорогах да в лесах.
А он здесь. И защиты нет. И обвинения коварно раздуты до высот башен самолюбования. Они гордятся собой – все эти добродетельные люди, которые поймали преступника. Гордятся так яростно, что сами в этой гордости стали преступны. Им надо доказать – они пытают и неважно, что показания, выбитые пыткой, не могут быть правдивы. И неважно, что в исходе пыток нередко приходит смерть. Им надо осквернить его имя, саму суть его и они подкупают, устраивают подлоги и в упор не желают услышать простой (и даже законной!) просьбы: вызвать слуг его на допрос перед людьми и небом! Просьба вызвать своего писаря, независимого от суда, для ведения протокола – и только – в пустоту! Просьба призвать его защитника – в ничто!
Это суд? И даже когда он предложил прибегнуть к испытанию каленым железом, чтобы подтвердить праведность слов своих, его не пожелали услышать. Зато пришли к мысли о пытках. Это ли суд?
Им не надо этого. Им надо судилища, зрелища, падения – а его имя так громко звучало, и так славно оно упадёт, разобьётся, разольётся смрадной лужей нечистот.
Они разносят его грехи, приписывают и создают новые, а он? Что может он?
– Чего тут? – за его спиной новый голос. Нет, не новый. Жиль де Ре узнаёт его – это ещё один стражник, пришёл, видимо, на смену или на укрепление. Жиль де Ре знает его голос – когда самого де Ре растягивали «лестницей», этот голос равнодушно спрашивал: хватит или ещё?
Де Ре признался почти сразу. Не хватало ему кончить свои дни не только с позором, но ещё и с выбитыми суставами. Обошлось без особенных повреждений, хотя руки и ноги он ощущал теперь иначе – они то немели, как будто отказываясь, то обмякали, и почти всё время ныли.
И ещё хуже было осознание поражения. Да, он признался, и подписал всё чего они хотели. Как было отмечено отдельно в том же протоколе дознания: «признался добровольно и свободно».
Потому что гордость уже не значила. От неё ничего не осталось и он пошёл до конца.
– Как положено, – отзывается глупый, счастливый от своего покоя стражник, немного знакомый де Ре.
– Это хорошо, завтра уже кончено будет, – новый всё также равнодушен. Для него де Ре – это всего лишь преступник, хотя Жиль уверен – в былые дни всё было бы иначе и этот стражник смотрел бы восторженно на него и благоговел как перед кумиром.
Маршал! Ещё бы…
Но это в прошлом. А завтра всё будет кончено. И Жиль де Ре уже знает как это будет, и знает даже, что его похоронят всё-таки в родной земле, а не на этой, пропитанной ещё большим страданием, чем все его поместья вместе взятые. Нет, его выдадут родственникам. Мёртвого, в последний путь, но отпустят.
И он даже думать не хочет теперь, чего это стоило. Конечно, весьма привлекательна была мысль его тело бросить в общую грязную могилу с бродягами и убийцами, которые и грамоты не знали, и убивали ради убийства, а не ради войны и победы или…попытки понять где есть грань и что за нею.
Привлекательна мысль, но с него мёртвого уже ничего не возьмешь и мертвого уже больше не унизить, на то он и мёртвый, что свободен от людского, земного, грязного, глупого. А вот с родственников получить можно. Хотите достойных похорон? Предложите что-нибудь. Благо, у вас есть. Благо, его собственные земли теперь ваши.
Ну не все, конечно. Часть уйдет тем судьям, что его в ничто свели, да ещё некоторым свидетелям, да ещё, пожалуй, на благо казны. Но вы радоваться должны милосердию, по которому вас не оставляют ни с чем, а отдают хоть что-то!
А ведь в силах были и судьи, и добродетельный народ, всё забрать!
Но Жиль де Ре не хочет об этом думать. В последние часы своей странной жизни, в которой нагнало его лишь метание и никогда не находил покой, он думает только о том, как правильно поступил, примирившись со своими судьями и церковью, что нарекла его еретиком и богоотступником.
Да, соблазн упираться до конца был велик. Она упиралась и ему следовало бы сделать также. Но он не смог. Зачем? Душа бессмертна, а плоть ничтожна. Душой он ответит позже и там, где нужно, а приносить развлечение людям, которые ему чужие и уже давно не нужны его душе – это пустое. Даже как-то забавно и злорадно лишить их удовольствия созерцать его последнюю муку: сожжение живьём на костре.