– Я не лезу на рожон! ― протестовал Харуун. ― Я делал то же, что сделал бы любой горожанин! Мы обязаны защищать себя и друг друга!
Он замолчал тут же, едва за ним закрылась дверь. Леа уставилась на него снизу вверх, осуждая и тревожась.
– Ты точно не ранен? ― спросила она.
– Нет, нет, ― отмахнулся Харуун и перешёл на шёпот: ― Ну? Что? Шуша приходила?
Леа указала ему на стол, где лежали её бумаги, и Харуун склонился над ними. Шуша не подвела, и Леа уже успела свести баланс. Из общего списка были вычеркнуты стражи, которые не имели права покидать свой пост, были вычеркнуты те, кто точно был на площади, и Харуун, пробегая взглядом список, понял, что многих он видел и сам, просто не запомнил, что эти люди на площади действительно присутствовали.
– Я как раз выписывала тех, кто не пришёл или о ком не было сведений, что он пришёл, ― сказала Леа, наливая воды из положенной дневной меры в таз. ― Иди, умывайся. Рубашку сними.
– Как ты успела всех обежать? ― спросил Харуун. Он снял жилет и рубашку и склонился над тазом, зачерпнул воды.
– Я ходила не ко всем, ― сердито отозвалась Леа. ― Выборочно, это статистика. И теория вероятности, возможно, хотя я её плохо понимаю. ― Она осматривала капли крови на его одежде. ― Ты в самом деле убил рысь? Сам? Копьём?
– Лопатой! ― отфыркавшись, сказал Харуун. ― Брось тряпки, пиши список! Да, прямо сейчас!
Леа поджала губы, бросила его одежду на табурет и села, взялась за перо. Она закончила, когда Харуун уже вдоволь наумывался, расплескав почти всю воду на пол, и подсел к ней, посвежевший.
– Одежду постирать надо бы, ― сказала Леа, отрываясь от своего дела.
– Сам постираю как-нибудь, ― сказал Харуун, представив, что сейчас ему придётся ждать, пока она управится и пока одежда высохнет.
– Хоть рубашку дай, ― сказала Леа, ― вечером принесу.
– Ладно, ― проворчал Харуун, ― если тебе нечем заняться. Ну, готово?
Леа подала ему список и молчала, пока он читал. Харуун взял перо, вычеркнул ещё несколько имён ― стариков по большей части, включая Матушку, ― свернул бумагу и убрал в жилетный карман.
– Одиннадцать осталось, ― сказал он. ― Одиннадцать человек, которые на церемонии вроде бы не были, на стенах не были…
– Как по-твоему, кто убил? ― спросила Леа, кусая губы и глядя на него невозможными глазами.
– Откуда я знаю?
– А делать что станешь?
Харуун подпёр голову рукой.
– Не знаю… ― проговорил он. ― Даже не знаю, стоит ли это вообще ворошить. Туркас мёртв, всё закончилось.
Леа посмотрела на него.
– Что таращишься? ― озлился Харуун. ― Без тебя проблем хватает, нечего меня осуждать! Ты сама уже знаешь, кто убил, и я знаю! Ну и что теперь? Хватать и в темницу сажать?!
Он поднялся, надел жилет на голое тело.
– Ну? ― спросил он, стоя у двери. ― Прячь список, который украли у Ватракса, и пойдём. Раз мы с похорон вернулись, то и суду скоро быть!
Леа выполнила его указания, поправила одежду, волосы ― и они в самом деле отправились на суд.
По причине хорошей погоды судебное заседание проводили не в помещении, а на открытом воздухе, там же, где до этого утром проходило принятие в ученики. Народу собралось ещё немного, но неутомимая Хана уже делала своё дело.
– Без пятнадцати минут три часа! ― выкрикивала она, стуча своей колотушкой. ― Почти три часа! Суд скоро начнётся! Суд!
– Эх, мы забыли и ничего не захватили! ― сказал Харуун. Заседания длились долго. Зная это, жители тащили ящики, стулья, табуретки, лавки, кто что мог, теснились, задевали друг друга ― и каждый стремился занять место поближе, оставив только небольшой проход по центру.
Тот стол, за которым утром сидели дети и который даже никуда не уносили, теперь занимал судья Маглор Трейвендес. В обычной жизни судья был плотником и изредка выполнял какие-то работы с камнем. Но раз в месяц, в последний его день, он по надобности превращался в скучнейшего человека, который, казалось, дышал только законами и формулярами.
С краю стола сидел Авель Прим, который запасся чистой бумагой. Его сопровождала Шуша, которая уже учтиво открыла и пододвинула ему чернильницу, очинила перья и теперь примостилась за его плечом, ведя себя так тихо и чинно, что Харууну становилось страшно. Шуша нашла его глазами и подмигнула, он помахал ей. Никто бы ничего не заподозрил, ведь он только приветствовал. Из здания школы вынесли скамью и поставили её отдельно, так, чтобы всем было хорошо видно ― то была скамья подсудимых.
Трейвендес уже разложил все бумаги и сидел, сцепив заскорузлые пальцы и уставившись на них. Он ни на кого не смотрел, ожидая только начала суда.