Хуанито взял себя в руки.
– На свалке я нашёл рубашки, ― пояснил он. ― А пищу я накопил из того, что мне полагалось. На случай беды.
– То есть, ты голодал, чтобы копить еду? ― выкрикнула Джанин. ― А что ты всё-таки ел?
Трейвендес похлопал ладонью по столу.
– Вы нарушаете порядок, Джанин, ― сказал он. ― Если у вас есть подозрения, что пища и рубашки украдены или выменяны в обход официального разрешения, то вам стоит изложить их на бумаге, и мы откроем судопроизводство снова. Сейчас же мы рассматриваем другое дело. Ваше величество, вы можете говорить.
Харуун поднялся.
– Ваша честь, ― сказал он. ― Я прошу снисхождения для обвиняемого. Но учитывая общественную опасность его деяний, прошу установить над ним надзор.
– Принято, ― ответил Трейвендес. Харуун сел. Слово было предоставлено Эжемалю. Он совсем поник, не то что сегодня утром. Наверное, надеялся, что Юшш сможет правильно построить защиту.
– Ваша честь, ― сказал он, ― ваше величество, горожане. Я прошу меня простить за то, что я сделал. Но единственное, чего не понимаю: почему вам помешали мои рубашки?!
Трейвендес враз перестал быть скучным, и где-то сквозь его облик проступил харизматичный работяга.
– Ваши рубашки ― самое опасное деяние! ― горячась, воскликнул он. ― Мы можем исправить ваше накопительство, отобрать ваши вещи. Но если боги разгневаются, нам конец! Если они заметят это яркое пятно в нашем городе… Вы понимаете, что может произойти?!
– Откуда я знаю… ― начал Эжемаль. На него зашикали.
– Ты сейчас договоришься! ― прошипела Офелия. Было понятно, что своим невежеством Эжемаль уже начал злить судью. Он и сам это понял, замахал руками и сел.
Через минуту, когда всё успокоилось, Трейвендес, выпустив пар, начал оглашать приговор. Прижавшись виском к колену Леа и закрыв глаза, Харуун слушал его голос.
По решению суда у Эжемаля изымались две сковороды по его выбору, изымалась большая часть банок с припасами. Уцелевшую пищу должны были распределить во время обычной раздачи мер еды. Яркие рубашки необходимо было сжечь. Также Эжемаля обязывали каждые два дня предоставлять доступ в дом для санитарного инспектора.
– В дополнение, ― проговорил Трейвендес, ― так как обвиняемый показал своё невежество, он приговаривается также к повторному изучению древней истории под руководством учителя Кимрита. Заседание по этому делу окончено.
– Наконец-то, ― выдохнула Леа. Она уже ёрзала в нетерпении.
– Рано радуешься, ― проговорил Харуун. ― Ты же знаешь, что там ещё Олли и Стернс.
Ещё через минуту на скамье подсудимых оказались двое ― Олли, низенькая курчавая женщина двадцати лет от роду и её девятнадцатилетний муж Стернс, высокий и широкоплечий парень. В летнее время они занимались огородами, осенью помогали заготавливать пищу, а зимой делали всё, что попросят ― были разнорабочими.
Предмет обвинения всем был ясен. Собственно, ясен он был с тех самых пор, как у Олли не получилось в очередной раз в одиночестве помыться в публичной бане и Мельса Хорн заметила её живот, о чём доложила сначала Приму, а потом дело дошло и до Харууна. Всё время до суда по городу ползли слухи, а супруги вели себя тихо. Кто-то по-доброму подтрунивал над ними, кто-то осуждал, и только некоторой части горожан было понятно, чем это грозит и каковы могут быть последствия для всего города.
– Олли Банваде и Стернс Рури, вы обвиняетесь в том, что без разрешения завели второго ребёнка, ― сказал судья. ― Защищать себя вы решили сами. Приступим к разбирательству.
Дело было щекотливым, это оказался тот момент, когда личное выходило в публичную сферу и затрагивало интересы всех жителей города. Харуун сел поудобнее на затекающей пятой точке и приготовился слушать.
Сначала выступила Анна, которая засвидетельствовала, что Олли находится на пятом месяце беременности. Олли подтвердила, что это правда.
– Это значит, что вы пренебрегли законом, регулирующим супружескую жизнь. Для напоминания всем присутствующим и ввиду исключительной важности вопроса я прошу зачитать конкретное положение, ― потребовал Трейвендес.
Авель Прим зачитал. Харуун испытал лёгкое смущение и нервозность. Закон о супружеской жизни был сложным и многоступенчатым актом, регулирующим интимную жизнь горожан вот уже сорок с чем-то лет. Его основу составлял категорический запрет на такое сношение между мужчиной и женщиной, при котором могло произойти непредвиденное зачатие. В этом был безусловный смысл: если каждая женщина начнёт рожать по ребёнку в год, то однажды кончатся все полезные ресурсы, даже если выживут не все дети. А если даже половина их выживет и вырастет, то они родят собственных детей, произойдёт демографический скачок во втором поколении, и долго ещё нехватка пищи и места будет аукаться городу. При том, что идти ― некуда, а продовольствие под строгим учётом. Это было именно то, о чём тогда предупреждала горожан Леа, и вот теперь всё равно нашлись несознательные, кто собственное удовольствие поставил превыше интересов города.