— Рази моя Валя хуже? А? Санек?
Санька покраснел, точно его накрыли с чем-нибудь нехорошим. Руку с плеча соседки не опустил, но держал ее уже не вольно, а как чужую, и Варвара готова была откусить свой проклятый язык. Глубоко, видно, занозила сердце матросика северянка… Но ведь, однако, и мужиков Варвара знала, — им ведь только махни подолом…
— Я ее к себе на свадьбу зову, — сказал Санька, и Валя, закрыв глаза, кивнула, словно они и в самом деле шептались об этом.
…Зинкину свадьбу отгуляли в один прием. На второй день, правда, тоже посидели, но только своим кругом, и это уже больше походило на проводы, потому что в центре внимания оказался отъезжающий брат.
Все утро в коридоре шумел примус. Женщины мыли посуду, скребли и замывали пол. За стол сели поздно, — дважды Ольга посылала Зинку за Грибакиными.
Наконец пришли и они.
Санька сидел помятый и не выспавшийся, — щеки потемнели, ушли внутрь. Глаза его погрустнели еще больше, веки опустились чуть не наполовину, захватив верхний край серой радужной оболочки. И закрывал он их не быстро, миганием, а словно с натугой, как действительно тяжелые.
Ольга, поглядев на сына и на Валю Грибакину, отметила летучей мыслью, что они в чем-то одинаковые, сидят — будто обмытые одною водой. Спал Санька на погребе, под полунасыпной крышей, где летом часто ночевал до армии. В этот раз Ольга отнесла ему туда стеганое одеяло.
Варвара выждала ее у свистящего примуса, зацепила за локоть.
— С им провела ночь, — кивнула она в сторону комнаты, где за столом сидели все дети.
— Скажешь… С кем же еще?
— Я не про венчанных…
— А про кого же?
— Так уж не расчухать…
Ольга обеими руками схватилась за грудь:
— Ва-аря!..
— Я сто лет Варя.
— Валюха? С Сашкой?! — Ольга не верила.
— Ну.
— Бро-ось!..
— Вот тебе и брось. Он на выходе спал? Выпросился?
— Дак в хате же молодые…
— А ты в колидорчике? А на воле была? Интересовалась?
— Господи-и!.. — Ольга покачала головой.
Варвара взяла у нее из рук сковородник и наклонилась над примусом:
— Не обмирай, раньше надо было обмирать.
Ольга не знала, что и делать.
— Бесстыжие!.. — сказала она, пусто глядя в дверной проем во двор. — Да я их!..
Варвара даже не обернулась от сковородки, сказала:
— Что ты их? Бить, что ли, будешь? Моя хвостом завертела… С задворков начали, сотаны! Рази к этому так идут?! А я-то дура!.. — Она вздохнула. — А твой тоже — гусь. Под носом взошло, а в голове не посеяно.
Варвара взялась за ручку двери и добавила — закончила разговор:
— Не порть свадьбу. Идем…
А Санька сидел как истинно умытый: рукава тельняшки закатаны, густые материны волосы приглажены на лоб. Ольга поймала его приугасший взгляд, стрельнула жгучей пулей: «Как же ты так, а?» — «Как — так! — прочитала быстрый ответ, а за ним другой, ясный-преясный: — Маманя, не надо… Не надо…»
И не задержалось зло — унеслось со всепрощающим вздохом. «Вот и уедет, — подумала Ольга, — и словно и не был, а приснился. Своя жизнь у веточки: пересади — приживется, закрепится корняхми в другом месте, своими листами обрастет… А ранка на отрезе поболит, ой, поболит, пока затянется, заровняется. Веточка отрезана… Что себя обманывать — отрезана…»
Ей захотелось сесть поближе к сыну. И Варвара, словно догадавшись об этом, подтолкнула ее к свободному месту, как ни в чем не бывало распорядилась:
— Ну-ка поближе к сыночку! Улетит на часу соколик…
И Валя, тихо улыбнувшись, легко отсела еще дальше, давая ей место пройти.
Все вины детей — вины матери: себя ругай в первую голову. Да и есть ли за что? Варваре сказать — не дорого взять, давно ярится на девку…
— Ну, за сеструхен, за невесту, за жену то есть уже, за Толика. Счастья им и вот такой полной жизни! — Санька вынужден был подставить ладонь, чтобы не пролить водку на стол. Рука подрагивала. — И не забудьте про меня. Я помню, что вчера говорил. Буду всех ждать на своей свадьбе, а про время сообщу…
«Ничего у них не было, — обрадовалась Ольга, — иначе бы разве говорил он так? А если и ночь провели, чего тут такого? Мало ли на гулянках ночей просиживают…»
Санька сказал тост и, как-то злобно поглядев на готовую выплеснуться водку, опрокинул рюмку в рот.