— Ничего, найдешь эмали, заровняешь, — сказал Толику и оставил ему машину в подарок.
— А как тетя Варя-то? — спросил Михаил. — Действительно, ей досталось.
— Не говори, сынок, — ответила Ольга. — А знаешь, ничего ей не деется.
— Она ведь постарше тебя?
— Да-а, намного.
— Намного?
— Да как же, на четыре года почти…
— Вот уж как вы годы считаете… — Михаил повернулся к жене — Знаешь, Лид, как родная была.
— Отчего же была, она и сейчас есть, — сказала Ольга, — суетится, откуда силы берет. Счас-то стало полегче — все дочери на ноги встали, а уж что пережила — не приведи господь. Да что тебе говорить, сам все знаешь. А правда, ничего ей не деется, все такая же…
— Да-а, — Михаил закрыл глаза и потер пальцами переносье, — нелегко было тетке.
— Не говори, сынок…
— А как дочки-то ее?
— Да как… Старшие две отдельно живут — замуж повышли, скоро после Зинки, а младшие с нею все.
— Никак не получается?
— Замуж-то?
— Да.
— Дак это, сынок, такое бабье дело — не берут, да и все тут. — Ольга развела руками. — Такая доля бабья.
— Да у них же парней было хоть отбавляй! Я же помню, всю дорогу калитка хлопала.
— Каждый вхож, да не каждый гож, сынок. А сейчас как ребята смотрят: двадцать пять годов — и уже перестарок.
— В Японии тринадцатилетних в жены берут.
— Гос-споди, твоя воля…
— Да-да.
Ольга и говорить дальше не захотела о таком безобразии. Она сказала:
— Анюта-то у Вари с дитем, без мужа заимела.
— Что, промахнулась? — засмеялся Михаил.
Ольге не понравилась его шутка.
— Вот уж не знаю, — сказала она, поджав губы, — только думаю, наоборот, в самую точку попала — очень она хотела ребеночка. А я не осуждаю таких.
Не стоило бы вести подобные разговоры при Лиде, подумала Ольга, — глаза той сразу тускнеют при упоминании о детях. Но ведь не она же начинает эти речи… Сын начинает, он думает об этом, — наверняка.
— Не осуждаю, — повторила Ольга.
Михаил как-то странно усмехнулся и пожал плечами: как хочешь, мол, дело твое.
А у Ольги вдруг стало горячо во рту. Она смогла до сих пор не дать себе воли поддаться тому, о чем собиралась сейчас спросить сына, что везла к нему с большой тревогой и тяжелыми сомнениями. Нашла в себе силы удержать рвущийся из груди огонь, кровью сердца заливая готовые вспыхнуть тлеющие головешки. Но вот уже второй день, как она у него в доме, но ни разу не удалось им хоть на малое время остаться вдвоем. А если и случится такое — окажутся они с глазу на глаз, — сумеет ли она открыться, хватит ли ей сил сказать ему все, что нужно? И что именно тут нужно? Рассказать все, что передумала за это время? Это какой же получится разговор!.. И нужно ли все это? Идет жизнь, течет жизнь, а чья-то — в стороне… А если все-таки говорить, с чего же начинать-то?..
Ольга была в нерешительности, но что-то в ней было уже неподвластно ей самой. Еще продолжая думать о сложности предстоящего разговора, она уже произнесла самую главную фразу:
— Миш, Тамара умерла…
В первые минуты Минаков и впрямь не понял, о ком идет речь. Он хотел продолжать разговор о Грибакиной Анюте, — пикантные вещи были ему по вкусу, это и Лида прекрасно знала. Но мать повторила непонятную новость и ни одного слова больше не прибавила: «Тамара умерла…»— значит, надо было вникнуть в суть.
— Какая Тамара?
— Позднякова…
«Елки-палки!.. Позднякова! Тамара! — Минакова точно вдруг окатили водой. — А откуда она ее знает? И что умерла, и что… Что там у нее еще в голосе?..»
— Что ты говоришь?.. — За короткую паузу он успел взять себя в руки, и удивление его было таким, как если бы дело касалось хотя и хорошо знакомого, но все-таки постороннего человека.
— Умерла…
«Что она заладила — умерла, умерла!.. Дочь родная, что ли, преставилась?.. И почему таким тоном?»
Михаил пока никак не соотносил начатый матерью разговор с тем, что произошло у него с Поздняковой Тамарой в одну из побывок дома. Но он уловил в ее голосе нечто большее, чем просто сообщение о несчастье чужого для них человека, и насторожился.