— Это из нашего класса, — как бы между прочим, сказал он Лиде и, громко втягивая из чашки последние капли остывшего чая, спросил — Что-нибудь случилось?
— Болела тяжело она. Профессора лечили, да не вылечили…
Ольга не ожидала, что Михаил встретит ее горькую весть так спокойно. Конечно, он другого склада, и рядом находится Лида, — он думает об этом. Но ведь она ничего такого не рассказывает — что она, рехнулась, что ли! — сказала только о главном, чтобы этим начать разговор… Но и это его не очень затронуло, он даже чашку не оставил. Господи, а она-то думала… Как оплеванная теперь…
Но Михаил вдруг снова взялся за графинчик — там на дне еще оставалась водка, и графинчик тревожно звякнул горлышком о стопку, — видно, дрогнула рука. И Ольге показалось, что все они — в том числе и сам Михаил — это отметили, и ей стало на секунду полегче. «Господи, пьет-то сколько», — мелькнула попутная мысль, но тут же затерялась мелкой щепкой в половодье тревоги.
А Михаил плеснул водку в рот — без тоста, без обращения к матери и жене — и сморщился, как не морщился в это утро ни разу: после сладкого теплого чая водка показалась прогорклой и противной.
Лида хотела что-то спросить у него — уже губы приоткрыла, выжидая, когда он перетерпит первую горечь во рту, но Михаил сильно выдохнул и, опережая ее, проговорил:
— Рак, наверно? Сейчас это самая ходовая болезнь…
— У нее была другая болезнь, — сказала Ольга, ожидая, что сын спросит, какая именно. Но он вел свое:
— От рака сейчас умирает чуть ли не половина всех больных, и процент все растет, — сказал он сумрачно, словно сам был ответствен за это. — Но в Америке компьютеры — такие машины вычислительные, — это он объяснил матери, — уже высчитали, что человек, который должен открыть способ его лечения, уже родился, уже живет среди нас.
— Кто ж это?
— Да это не конкретно кто-то, это условно: знаний уже столько накоплено, что открытие — буквально на пороге.
Ольга не очень поняла, что это такое — условный человек, да и, честно сказать, не интересовал он ее. Просто потянул сын ниточку — пришлось откликнуться. Она увидела, что и Лида, вроде бы проявившая вначале интерес к имени Тамары — это можно было заметить по ее лицу, тоже повлеклась другим течением.
— У меня начальница была у своей знакомой в онкологическом диспансере, — сказала она, — такое рассказывала…
— A-а! — Михаил мрачно махнул рукой. — Никто ничего не умеет и не знает. Режут, режут, а метастазы — как радиация…
Было похоже, что разговор о болезни пойдет вглубь и вширь, и будут другие примеры, и через сочувствие людям, пораженным этим страшным недугом, вырастет жалость к себе — всегда открытой мишени для ее коварной стрелы.
Ольга смотрела на заметно отяжелевшего от водки сына, слушала его жесткие слова и думала, что ее весть все-таки расстроила его. Просто он очень выдержанный, умный и понимает, что уже ничего не поделаешь, а значит, и нечего мотать душу, зря изводить и себя, и других. Ну а правда, как же иначе должен был он отозваться на ее рассказ? Тут же во всем покаяться? Да разве в этом каются, господи!.. И зачем же это сейчас? Совсем уже сдурела, старая… Мишка не знает другого, может быть, не менее важного для теперешнего дня, что прежде всего и занозило ее сердце…
— Миш, а у Тамары ребенок остался… А отца нет…
Лида уже поняла, что разговор повелся неспроста, она очень внимательно, с большим любопытством смотрела на мужа. Лоб у Михаила был наморщен, как у старого старика, зубы стиснуты.
Вот оно что… Он же с самого начала видел в материных глазах что-то скверное, слышал вкус этого скверного во всех ее словах… Что же, ради этого она и приехала? Не может быть…
Неужели Позднякова была такой идиоткой? Такой дремучей дурой!.. Елки-палки!.. А как же он-то вляпался?.. Он же всегда следовал в жизни железному правилу: «Делай все так, чтобы за кормой было чисто…» Мало ли что было…
Все сплыло. Все отрубалось, забрасывалось, как камни или как слепые котята на глубокое илистое дно всеми забытого озера…
А как оборачивается… Какой кошмар!.. И всегда — когда не ждешь. Просто — закон, ну просто — закон…
Не думал, что с такого расстояния она ему чем-то ответит, все-таки ответит… Ах, придурок, неужели он ее не знал?..
Ребенок… Елки-палки… Что же он теперь — школьник? Это же сейчас ему…
— Большой? Сколько лет? — Минаков спросил, не подымая лица.