— Кто ж ее так закопал? — как бы удивился Черенков.
— Да никто ее не закапывал. Там такой культурный слой, я же вам объяснял…
— Давайте выпьем за археологию, — прервал его Черенков. — За счетных работников, — он наклонил голову в сторону Нади, — пили, за рыбообработчиков, — его рука, как в детской считалке, прошла от груди к Надиному мужу, — тоже. Хай живут и здравствуют археологи! Когда-нибудь они и нас выкопают, если от нас чего останется… А?
Он наполнил стакан соседу, Наде, плеснул малость в термосную крышку студенту и, пока все это делал, — снова придвинулся к соседке.
— Ну, будем…
А потом запахло горелым металлом — заработали тормоза. Мимо прошла, объявляя остановку, пожилая проводница.
— Мамаша! — окликнул ее Черенков. — Милости просим к нам. Прими стопку за успех в наших надеждах… — Незаметно он толкнул Надю плечом.
«Губы-то, господи, как оладьи…»— подумала, останавливаясь, Егоровна. Пить ей никак не хотелось, да и станция подходила, но она все-таки замедлила шаг.
— Северяне все так гуляют, только успеют сесть, — сказала она, имея в виду Черенкова, на билет которого обратила внимание при посадке, проверяя, имеется ли на нем штамп остановки в Москве.
А тот, довольный и уверенный, протянул ей свой стакан и жестом показал, как надо его опрокидывать.
пропел он чуть не в полный голос, — так, что в соседнем купе кому-то не понравилось. Но Егоровна отказалась от угощения, как ни наседал на нее голосистый северянин.
— Я сейчас молодую пришлю, — сказала она, чтобы легче отвязаться. Что-то в губастом ей не понравилось. «Больно боек», — подумала про него.
слышала Егоровна за спиной, топая к служебке.
…Черенков проснулся. Он лежал, не шевелясь, не открывая глаз, и прислушивался. Во рту было сухо и горько, голова трещала. Так, впрочем, по утрам было всегда, если он терял меру и пил все подряд — и белое, и красное. Дома об этом постоянно напоминала Фаина. Здесь ее не было…
За спиной — Черенков лежал, оборотясь к переборке, — кто-то помешивал чай — ложечка тонко позвякивала о стенки стакана. «Уже чай разнесли… Сколько же сейчас?..» Он решил посмотреть время, сунул руку под голову — нащупал расческу, платок… Потом, еще не особенно беспокоясь, привстал и повернул подушку — часов под нею не было. Не оказалось их и под матрасом, в изголовье, и в складках пододеяльника и простыни, не оказалось и на полу, — могли ведь и свалиться…
…Егоровна наполняла третий поднос: нацедила из старенького фарфорового чайника густой заварки — на палец, кинула в стаканы ополоснутые ложечки и вышла к титану за кипятком.
В тесном проходе еще толпился народ — работал только один туалет. Второй Егоровна закрыла — там протекал бачок, с потолка капало.
— Чаек еще будет? Не кончается? — как-то мягонько спросила ее дородная женщина в шелковом халате, стоявшая в очереди последней.
Егоровне послышалась в голосе какая-то угодливость, и ей это не понравилось: чай — это ее работа, и она всем разнесет, кто хочет… И заварит как следует, на этом грех экономить.
— Пока есть, — неопределенно ответила она, — вставать надо раньше…
Женщина неожиданно обиделась:
— Это что, тоже входит в ваши обязанности — устанавливать, когда людям надо вставать?
«Господи, бывает же: с одного слова — в лай. А как мягко стелила…»— подумала Егоровна, а вслух, тоже осерчав, ответила:
— А как бы вы без нас вставали, хотела бы я знать? Куда бы девались? Как будильники ходим — будим, всю ночь, не проспал бы кто…
— Я не о ночи, я вообще, — сказала примирительно толстуха.
— Дело ваше: спите, если хотите. Я тоже только об чае говорю.
В очередь в туалет встал еще один из запоздавших.
— Там часы украли, — сказал он, кивая в глубину вагона, — золотые.
— Что вы говорите?!
— Да, ночью.
— С руки срезали?
— Я не знаю, украли…
Егоровна, вместо того, чтобы идти с чаем к пассажирам, вернулась в служебку и поставила поднос на столик. Молча села.
— Что там еще? — спросила Люда, готовая тотчас пойти в коридор и установить порядок. Подошло ее дежурство.
— Кража у нас, — глухо отозвалась Егоровна. — Пойди разнеси, — указала она глазами на стаканы с чаем.
— Что украли? Чемодан? — зло спросила Люда. — У кого?
Егоровна, ничего не отвечая, качала головой.