— Нечего ушами трясти. Мы им не сторожа, — Люда была возмущена в первую очередь людской беспечностью. — Раскидают вещи по полкам, а потом сами не знают, где что, и паникуют. Как в тот раз… Ученая-то? Сколько нервов помотала нам со своим ящиком? Коллекция, коллекция! А он — через два купе, на самом верху, туда ей и клали, когда садилась. Тьфу!.. А оркестр? Ансамбль-то? Напились до чертиков, а потом, говорят, шмон во всем вагоне будем делать — динамик не найти. А приносили вы его в вагон? Это что — иголка? Вы сами себя сперва посчитайте — все ли. Они ведь и сами, паразиты, ничего не помнили. А пластинки показывали: на весь Союз, дескать, записывали их!.. Так сколько мы переживали? — Люда решительно взялась за поднос — Пусть кладут на место. Если ценное — под себя, специальный ящик сделан, оттуда никто не возьмет. А мы не сторожа: один в карты играет — смотри, второй вещи не туда кладет — смотри…
Вернулась она скоро. Доложила:
— Часы, тетя Сим. Только какие-то очень дорогие, может — дарственные. И божится, что утащили: некуда, мол, деться было с вечера. Всё уже обыскали. А я говорю: ищите еще, уже были такие случаи, когда теряли да находили.
— Кто хоть? У кого украли? — спросила Егоровна мрачно.
— На семнадцатом месте, мужчина такой…
— A-а, — Егоровна отозвалась, словно была готова к такому ответу, — северянин.
Люда взяла со стола парусиновый складень, где хранились билеты, развернула его и извлекла из семнадцатой ячейки свернутую бумажку.
— Точно, из Мурманска едет, с пересадкой. Остановку в Москве делал.
Егоровна махнула рукой:
— Да я знаю.
— Ночью, говорит, украли. Под подушку, говорит, положил, а утром сунулся, — а там пусто.
Егоровна вздохнула и принялась мыть грязные стаканы. Люда поправила постель, подоткнула под тюфяк одеяло.
— Тетя Сим, ложитесь-ка. Мы-то тут при чем?
— При чем… Все равно виноватые. Он еще к бригадиру пойдет…
— Пойдет, он говорил.
— А что бригадир? — Егоровна оставила стаканы, повернулась к Люде и продолжила таким тоном, будто та и была ее начальником — Что я — рожу ему часы? Может, свои отдать? Дак у меня их нету.
Мокрыми пальцами она торопливо отстегнула ремешок, сняла с руки Людины часики и протянула хозяйке.
— А эти не мои.
В дверь служебки постучали, и тут же она отворилась. За нею стоял Черенков.
Когда он приподнял подушку и не обнаружил под нею часов, то сразу почувствовал, что их украли, что больше их он не увидит. В таких случаях говорят иногда: мелькнула мысль, заподозрил неладное, мгновенно решил или что-нибудь еще в этом роде. Ничего подобного Черенков не испытывал. Какой-нибудь минутой позже он, само собой, обрел ясность мысли, чтобы взять в толк случившееся; в первое же мгновение он, как бы сказать, лишь ощутил руку судьбы.
Золотые часы, купленные к сорокалетию, он и дома-то надевал по особым случаям, — для постоянного пользования имелись другие. Они, эти золотые часы, и приобретены были — как и два кольца с александритом, за которыми Фаина продежурила в очереди с полмесяца, — как дорогая вещь, которые, как показывает жизнь, со временем все более растут в цене. Только в последние годы, уже после женитьбы, на золото дважды было повышение, а зайди в ювелирный? Именно, что шаром покати. Теперь это — капитал, как в старое время. Ковры, хрусталь тоже лежали в свое время — «о чем люди только думали!..», — а теперь попробуй достань, если нет знакомства. Но все равно это не золото: ковры изнашиваются, моль может завестись, хрусталь, как ни береги, бьется…
Золотые часы он взял с собою в отпуск случайно — так ему казалось — и тайно от Фаины, взял в последний момент, как если бы неожиданно вспомнил об этом. А ведь держал в голове давно, думал о дорогой вещице с удовольствием, испытывая некоторого рода просветление души, но думал как-то неопределенно, как говорится — просто так. И вдруг в последнюю минуту как осенило: надо взять. Отстегнул обтянутый, просоленный дотемна ремешок старой «Победы»— «Все-таки мировые часы; умеют у нас, мать честная, делать, если захотят!»— и достал из серванта новые — блестящие, золотые. Екнуло сердце? Ерунда, он не такой человек, чтобы от этого у него екало сердце, даже смешно. Сердце колыхнулось потому, что, затягивая на запястье пружинный браслет, подумал об Эле — пусть увидит, черт возьми!..
С Элей Черенков познакомился два года назад, в Алупке. На пляже нетрудно распознать одинокого человека, — в начальное время отдыха, разумеется, пока он еще не оброс компанией. И Элю Павел приметил сразу же, как только та появилась на городском пляже — единственном приличном для дикарей. Он видел, как она, расположившись на свободном лежаке у самой воды, еще не очень ловко, не привыкнув, устраивалась, а потом некоторое время искала глазами будку для переодевания. А уж когда она вышла оттуда в купальнике — светлокожая, а оттого и несколько смущенная, — сомнений в том, что она на пляже впервые, у Черенкова не осталось.