Он подошел к ней тотчас, как она успокоилась, то есть легла, закрыла глаза и, сама себе улыбаясь, выставила желанному солнцу подбородок. А он — как обалдел. Как магнитом потянуло. Приблизился и — совершенно неожиданно для себя — очень уверенно, как-то даже нахально вызвал ее на разговор и познакомился. И понял вдруг, что все последние дни здесь проведет с нею и что никто ему больше не нужен, все знакомства, что успел завязать, — ничего не стоят.
Смущала ее молодость — разница лет в пятнадцать; но, как и в первый день, при знакомстве, когда ему все удавалось — находились нужные слова, получались шутки, не было никакой робости, — в последующее время с нею было так же легко и просто. Он назвался начальником цеха, занесло, мать честная, думал, что на неделю встреч можно чем-то и козырнуть.
А Эля оказалась такой сладкой, такой желанной, что Черенков, когда пришло время расставаться, неожиданно для себя не на шутку загрустил. Он был с нею заботливым и щедрым, мягким настолько, что просто не узнавал себя, и был, что называется, счастлив.
Эля не задавала лишних вопросов, никогда ни на что не жаловалась, ничего не требовала, сама, если успевала, платила за их ужин, — и все просто, без натуги, как бы само собой. В ней не было того, что всегда раздражало Черенкова в женщинах и, если говорить честно, отпугивало от них, — жажды свить гнездо. Как только он замечал такое, — а особого труда это не составляло, — он «закрывал лавочку».
Человек бывалый, он в некоторые минуты, оставаясь с Элей наедине, испытывал нечто вроде робости перед нею, — молоденькая лаборантка из Ярославля имела крепкий характер.
Он, естественно, тоже старался держать марку.
Два года не виделись, писем друг другу не писали, но связь поддерживали — по телефону. Черенков звонил ей на резинокомбинат. Эля и в этих коротких разговорах оставалась такой, какой он ее видел с самого начала: обо всем говорила без затей, весело, откровенно, а Черенков… пыжился. Да, да. Не хотел этого; повесив трубку, ругал себя за глупое бахвальство, но, слыша далекий милый голос, нет-нет да и загибал что-нибудь про свой «собственный» цех, про планерки у главного инженера…
Сердце его, когда он пристегивал на руку золотые часы у серванта и думал об Эле, колыхнулось чуть сильнее обычного именно по этой же причине: вся его затея с часами отдавала чуждым Эле форсом… Но признаться в этом все-таки не хотелось.
— Вы что-нибудь делаете? — жестко спросил Черенков, едва вошел в служебку. Обращался он к Люде.
— А что нам делать? — отозвалась за нее Егоровна.
— Как что делать? У них в вагоне обворовывают людей, а они!.. — Черенков чуть было не добавил: «Может, и вы из той же шайки?»— но утерпел, решил погодить, это всегда успеется. Однако его распирало от злости. — Милиции сообщили?
— Поезд, что ли, останавливать? — хмуро, вопросом же, откликнулась Егоровна. Она понимала, что самое верное сейчас — это говорить как можно спокойней, удержать себя, не горячиться. В конце концов человек, может, и верно пострадал.
Черенков повысил голос:
— Власть какая-нибудь тут есть?
— У нас везде одна власть, — громко сказала Люда.
Черенков шумно втянул через нос воздух и, перебивая ее, продолжал:
— Кто-нибудь отвечает за нормальный порядок? А если у вас тут человека пришьют? — Он прикрыл за собою дверь, чтобы посвободней обращаться с проводниками. — Вчера солдата ободрали как липку, сегодня… Где у вас бригадир? Или кто? Начальник поезда?
— В шестом вагоне, — сразу же ответила Егоровна, видя, что никакого разговора с ним не получится.
— Да вы ищите, — снова вмешалась Люда, — что вы кричите на весь вагон? Поройтесь сначала в своих шмотках. — Она сердито смотрела на Черенкова, надеясь, что этим манером несколько охладит его. — Поройтесь, поройтесь… Вот так трепют нервы, а потом самим стыдно становится. Вы не первый с таким случаем. Вот совсем недавно ехали одни…
Что было «недавно», Люда сказать не успела: Черенков хлопнул дверью и ушел.
Ах, люди, думала Егоровна, чуть что — сразу к начальству. Нажалуются, наговорят в запале черт знает чего, а какой прок? Кому польза и в чем? Ну, вот сейчас хотя бы? Бегунов-то — да, обрадуется: еще появилась зацепка, чтобы прославить ее на весь кондукторский резерв.