— Посмотрите, посмотрите каждый у себя! — запричитал под конец. — Не могу же я рыться у вас в карманах!…
Во, фрукт!.. Обыскивать собрался…
— Да кому она нужна!.
— Вот именно…
Весь форс как сдуло. Смотреть было противно, как он из-за этого дерьма собачьего всем нервы натянул.
— Тебе что, отчитываться надо?
— Почему отчитываться?
— Да так хлопочешь…
— Эта бабка была завернута в берестяную грамоту. Грамота уже в Москве, восстанавливается. А по хронологической шкале культурного слоя…
— Значит, дорогая вещь?
— Вы о чем?
— О бабке.
— Смотря для кого.
— Ну, для тебя?
— Очень.
— А говоришь — хрена ли в ней…
— Да это для вас… А для меня совсем другое дело!..
И ведь наткнулся на нее, подлюка, у себя же на полке, когда носом сунули — поройся, мол, сперва в своих шмотках…
Эта Тимина возня под конец ночного застолья, короткий противный разговор и тогдашняя мимоходная мысль: «Украл, наверно, хлюст, где-нибудь эту костяшку…»— воскресли на миг в памяти Черенкова и вдруг прояснили все — «Студент!»…
— А когда он слез? — держа в руках пиджак, обернулся Черенков к соседу.
— В Понырях, там электровоз меняли.
Черенков сел на постель и положил пиджак на колени.
— В Понырях, ну да… Он же говорил…
— Думаете, он? — спросила горько Надя.
Ах, хлюст!.. Как же это он раньше-то не сварил своею башкой дубовой?! Вот тебе и сосунок… Хлю-уст!.. Коптил мозги весь вечер, за водкой, как родной, сбегал… В минуту сгонял… А сам — глоток, и вроде голова набекрень… Лодыжку искал, где не клал. Он же, подлюка, репетировал! Ну да! Проходил первый круг… А как все набрались — сразу и намылился!.. Так пролопушить!.. М-м-м!..
Черенков представил себе, как он накрыл Тиму, как схватил его за жидкую вихлястую руку и наотмашь ударил по хрустким очкам… И как из-под кулака брызнули мелкие голубые стекла…
— Да ну-у, — сказал, морщась, Надин муж. — Глупость. Я его провожал в Понырях. Его проводница еле растолкала — совсем осовел. Да ты сам видел, — он кивнул на боковую полку, где ночью располагался Тима. — Он же чуть не смайнался оттуда.
Надя подумала, что незачем бы Олегу так горячо выгораживать студента: все равно его уже нет, и след простыл, с него, как говорится, и взятки гладки, что бы там ни было. Он — неон, теперь все равно… А то повисла эта неприятность надо всеми, как гиря, — головы не поднять. Сперва ей было немного неловко за вчерашние вольности с Павлом — «От вина все…», — но с первыми же его словами она на этот счет успокоилась. А Олег все гнул в одну сторону:
— С платформы — все к тебе норовил: проститься, говорит, адрес взять. Я говорю: ладно, давай свой, я передам, а так что же человека поднимать. Вот, — он полез в карман брюк и вытащил оттуда смятую страничку из записной книжки. — Это его институтский, в Москве, — Олег протянул бумажку Черенкову.
— Пусть бы разбудил, — сказал в раздумье тот, расправляя листок.
Надо же, он думал именно о том, как, если потребуется, можно будет разыскать студента… А он вот — адрес. Хотя… почему обязательно адрес? Может, это так, для понта — нацарапал, что взбрело в голову, для отвода глаз, и привет. Но ведь, спроси меня, он мог и вообще не стараться, не вырывать этого листка — гладенького, в клеточку, — не портить вещи, не выводить на чем-то мягком, может, прямо на коленях или рюкзаке, этих проклятых букв… Черт его знает… Да и вид у него все-таки — не жулика… Хотя — жулика, не жулика… Это ведь у тех, кто срок сидел, — как клеймо на лице, как написано, что оттуда. А кто не сидел…
— Ты погляди как следует! — услышал Черенков. Олег до этого говорил что-то еще, но Черенков не слышал, видел только, как тот шевелил губами и потряхивал головой. — Иногда вот так сунешь куда-нибудь, а потом лазишь, лазишь — склероз, и все. А Тима — что ты! Глупость… Я же его сам поднимал в Понырях…
Черепков внимательно посмотрел на соседа. Как он свеж! Точно вчера и капли в рот не брал… Умылся — и как снова родился. А ведь хлестал вечером без заминок, больше пол-литра выдул один, и все как с гуся вода… Вахлак он только на вид, раскрывай варежку. С какой стати он так отметает студента? Что это ему дает? Не просто же — от щедрости души? Факт… И студент, мол, ни при чем, и мы, мол, все — тоже. А иначе бы чего мне не клепать на того же очкарика? Кати на него бочку — теперь все будешь, прав. А тут получается так, что все — чистенькие, у всех хата с краю. Ну, жу-ук!..