Крупное лицо Егоровны отяжелело еще больше — губы она поджала, и оттого щеки провисли заметными складками. Она решила не перечить бригадиру, все равно ты ему слово — он тебе десять, но и не принимать близко к сердцу все, что он валит на нее без разбору.
— Вон у тебя туалет дальний закрыт. Оч-чень хорошо! Опять пассажиры жалобу накатают.
— Там текет, — не выдержала Егоровна.
— А ты где была? Текет… Ты же вагон принимала!..
— Дак воду-то когда дали, господи? За минуту-полторы до отправления. Сам посуди…
— А другие как?
— Другие как. У них не текет.
— Вот именно, пока не свербит, не чешемся.
Егоровна поежилась, подвигалась на месте, ища поудобнее положение ногам, и неожиданно вздохнула.
— Я вижу, — сказала она тяжело.
— Чего ты видишь?
— Вижу, да.
— Интересно все же?..
Егоровна чуть было не вытащила на свет истинную подоплеку бригадирских нападок — его долю с безбилетников, которую она не выделяет ему, не всовывает трояки в общую тетрадку, которую Бегунов, как бы по забывчивости, оставляет на некоторое время в каждой служебке… Но какая-то сила удержала ее. Сказала она другое, что подсказывали их перекоры:
— А то, как ты валишь на меня все, что ни есть. Туалет сам должен вперед меня проверить, а ты его мне вешаешь. Шапку меховую тогда выкинули — так это у них в драке, они и себя во зле окровенили, а ты все — мне, будто я им подносила…
— Это когда я сказал, что ты им подносила?! — Бегунов свел к переносью свои льняные брови и надулся. Он умел осадить не только таких, потерявших крепость, старух, как Егоровна. — Я разве придумал что? Я что, у кого другого случаи беру?
Егоровна махнула рукой. А Бегунов, как и всегда, раз начал — бил дальше. Надо было выжимать все возможное.
— Ты не махай! Если ноги болят, пассажиры не должны страдать из-за этого. Вот так. Все шишки на бригаду — с одного места… А ты все свое…
— Что свое-то? Что ты ко мне — как банный лист, прости господи?
— Ну, Фиёнина!..
Бегунов даже руками развел — ничего, мол, не хочет понимать человек, хоть кол на голове теши.
Егоровна, собираясь встать, зашаркала ногой, укрепила ее в разбитом тапочке. Бегунов и на обувь ее обратил внимание, и от этого тоже в пору было взбелениться — ходит как нищая по плацкартному вагону!.. Но тут, слава богу, в служебку вернулась Люда.
На Бегунова повеяло духом молодого свежего тела, как от утренней речки. Лицо его переменилось, словно смыло с него серый наружный налет и открылась живая кожа. Он встал, сделал знак Люде проводить его и вышел. Уже за дверью вспомнил об акте, вернулся, взял его со столика, сказал Егоровне:
— Этот придет, — он показал листок, — скажи, что я в том конце поезда, других дел много.
— Понятно, — ответила Егоровна, не поднимая глаз, и вдруг добавила — А Люду ты не трогай, понял?!
— Чего-о? — вроде бы удивленно, непонимающе протянул Бегунов. — Чего ты сказала? — Полуобернувшись, он ждал, когда Егоровна поглядит в его сторону. Но та не меняла позы, сказала только глухо:
— Что слышал…
— А-а, — Бегунов как бы догадался, — ты об часах? Конечно, она ни при чем, она же ночью отдыхала…
Он вышел. В коридоре, подталкивая Люду к тамбуру, громко спросил у нее:
— А как у вас топка? Как уголь? Пойдем-ка поглядим…
А в тамбуре, прихлопнув дверь, сразу подступил к ней вплотную.
— Чего не заходишь? Я тебя давно ожидаю.
— Ой! — Люда, сдерживая бригадира, выставила вперед руки и коленки. — Иван Якимыч…
— Хочешь, в купейный переведу? — Бегунов крепко захватил руками ее тонкие гибкие плечи. — В пятый? А Пономареву сюда — эти старухи легко споются… Ну?
— Я не знаю…
— Заходи, поговорим. Я буду ждать, поняла?..
Пока Черенков отсутствовал, в купе что-то изменилось — во всяком случае он безотчетно отметил это. Постели были заправлены, утренняя суета спадала, как вода после короткого летнего дождика. И по купе будто бы тоже прошел этот освежающий дождь — в нем было светлее, чище, спокойнее. Но на душе было сумрачно. Ходила в ней мутными кругами злоба, подпирала к самому горлу — так, что, если не сглотнешь слюны, — подавишься.
«Улыбнулись часики? Ну и что? Наплюй… — шелестело что-то над ухом. — Что они тебе? Мелочь, моль, дерьмо… Тьфу! — и растереть. Сколько всего спустил, процедил сквозь пальцы, сколько еще спустишь и наживешь!..»