— Не могла, — в десятый же раз отзывалась Золотова.
— Ты видела, как шел Бурцев? Ты видела, как он выложился на десятке? — Козин снял с шеи секундомер.-У меня фары на лоб полезли, когда он выскочил на поворот. Я даже не понимаю, как Сорока отыграл у него четыре секунды…
— У Сорокина первый разряд, — бросил кто-то.
— Да иди ты!..
— Что иди ты? Или второй… Он на зону за облоно ездил.
— Да дело и не в Сороке. — Козин опять покосился на Золотову. — Вот кого не надо было в зачет ставить.
Козин говорил прямо — у него, как говорится, были карты в руках. Он видел, как трудно давалась в этот раз дистанция лыжникам, как тягостно им было бежать по разбухшей колее…
— А где, кстати, Бурцев? — спросила Маргарита Павловна.
Она видела, как он закончил бег, тут же послала к нему девчонок с термосами; видела, как к нему подходила Золотова и как бросила ему на руки пальто…
— Золотова!..
Многие, может быть даже все, поглядели на Золотову. Та слегка покраснела, но улыбнулась и пожала плечами. Тут и вошел Бурцев. Первым делом он бросил взгляд в сторону Золотовой и, обнаружив ее на месте, мотнул головой и облегченно хмыкнул. Та сидела прямо, надменно подняв голову. Так, во всяком случае, показалось Маргарите Павловне, которая громко произнесла:
— Ну паж… Принес шубу своей госпоже?..
Она, кажется, сама смутилась от этих слов. Но они, увы, вылетели.
Бурцев колебался какую-то секунду — ровно столько, сколько потребовалось, чтобы переступить с ноги на ногу, — его как-то качнуло. Потом сказал: «Да», — и пошел к Золотовой и положил перед нею пальто.
— Вот, госпожа, ваша одежда…
Это был номер!.. Если бы в его голосе прозвучал хотя бы намек на шутку, иронию какую-нибудь, досаду, усталость и так далее, все было бы в порядке вещей. Доорали бы, доспорили — и дело с концом: впереди выходной, все отойдет. Но он сказал так, что хоть проваливайся. Золотовой или Маргарите Павловне. Козин, правда, попытался кинуть обществу спасательный круг, нарушил тишину:
— Ты знаешь, что второй?
Но в классе что-то произошло, вопрос повис в воздухе, хотя Бурцев и ответил на него утвердительным кивком.
Маргарита Павловна, искусственно приободряясь и поблагодарив участников гонок за радение о чести класса, с достоинством удалилась. Можно было расходиться.
Морщась и вздыхая, Золотова натянула на ноги валенки. Бурцев находился рядом, он уже знал, в чем дело.
— Больно? — спросил он.
— Представляешь, в прошлое воскресенье поставила сушить, и вот, — она показала на ботинки.
— А как же ты пойдешь? Там же все развезло.
— Ты о валенках?
— Да.
— А! — Золотова махнула рукой. — Конец зиме…
Они спустились в вестибюль. Пол у главных дверей блестел от воды, снаружи веяло влагой.
— Один день солнца — и все, — сказал Бурцев, когда они вышли на улицу.
— Ой, мамочки!.. — Золотова ухватила его за руку.
У порога разлилась лужа, с крыши падала капель, скрежетала на асфальтовой дорожке лопата дворника.
Бурцев посмотрел на воду, на дорогу подальше, на ноги Золотовой и, положив лыжи рядом, стал расшнуровывать ботинки.
— Ты что? — еще ничего не понимая, наклонилась над ним Золотова.
— Сейчас.
Он снял ботинки и поставил перед нею.
— Надевай.
— Да ты что?
— Давай-давай! — Бурцев даже подхватил ее под руку, чтобы помочь.
— Прямо в валенках?
— Именно. Если влезут.
— Ты с ума сошел!
— Ничего-ничего.
— Ты будешь ждать, пока я вернусь?
— Я пойду с тобой.
Золотова поглядела на него и покачала головой:
— Сумасшедший…
— Маргарита считает, что у меня все в порядке.
— Это тебе кажется. Ты же завтра просто не встанешь.
— Ты мне обещала это еще вчера.
На Бурцеве были толстые белые носки, чуть ли не до колен. Он выпустил из них брюки, потрепал их, расправляя рукой, и твердо повторил:
— Надевай.
Он помог ей влезть в ботинки и удивился, что в них еще осталось место.
— В «Детском мире» берешь обувь?
— Угадал.
Сначала он старался выбирать сухие места, но это оказалось невозможным делом, и он, закинув лыжи на плечо, просто прибавил шагу. Золотова топала, высоко поднимая ноги, и все время повторяла:
— Ты сумасшедший, теперь я точно знаю.
— Всякие знания относительны.
— Эти-то точные.
— Ты так считаешь?
Она смеялась и, шаркая подошвами, старалась не отставать.
— Вон мои окна, — показала она, когда они подошли к ее дому. — Второй этаж. Совсем близко. — И хотела повлечь Бурцева на лестницу, домой, чтобы он немедленно окунул ноги в горячую воду или хотя бы переобулся в сухое. Но он дальше парадного не пошел, выжал носки в подъезде, обулся и тотчас исчез. Они даже не простились — об этом Золотова крикнула ему уже вослед.