— То есть как бросаете?
— Испытание…
— Та-ак…
— А потом пытки.
— Пытки?
— Мелких. Они пленные. Их в тюрьму — в кольцо в четыре локтя, — и сверху накрывают и прыгают. Мы прыгаем…
Ах, вон оно что. Я видел, как прыгали ребята постарше на бетонном кольце, забытом строителями на нашем дворе. Поверх кольца лежала дребезжащая дверца от «Москвича» из металлолома соседней школы. А в «тюрьме», выходит, сидели мелкие — Антон и его дружки…
— Виталик — Кауна, вождь, у него восемь перьев.
— Что ты говоришь!
— Да, восемь перьев к томагавку, за доблесть. А Андрей делает себе новый томагавк. Он, сказал, привяжет к нему волосы от маминого парика. Как скальп…
У нашей мамы, слава богу, нет парика.
— А когда пытки — бьет барабан. А потом мелких — в подвал.
— Там же страшно.
— Там дохлые кошки.
— А… мелкие не боятся?
— А чего им бояться, кто их тронет…
Для таких, как он, молчание — терпение.
— Папа, ты работаешь?
— Угу.
— А можешь и работать и слушать?
— Можно попробовать…
— Я тебе расскажу про белую перчатку. Говорят однажды мальчику: не открывай дверь, на улице белая перчатка. Он сидит. Радио потерпело, потерпело и опять говорит: не открывайте дверь, на улице белая перчатка…
— Как потерпело?
— Ну, помолчало.
— Понятно.
— Ну вот. А мальчик открыл дверь, и белая перчатка его задушила…
— Вот как…
— Ага…
Однажды он сказал, что в его комнате было еще одно окно, и он все видел по другую сторону дома.
— Там же у нас соседи, — попробовал я не поверить.
— А соседей еще не было.
С улицы он принес уже несколько ключей — все как-то находит. Один из них очень замысловатый, видимо, старинный — от какого-нибудь буфета или комода. Однажды он показал его мне…
— А вот этим ключом, когда ты был на работе, я открыл один ничейный дом…
Если бы я спросил, что он там увидел, в этом ничейном доме, он, верно, и отвечать бы не стал, потому что речь шла о ключе, а не о доме…
— Я раз иду по болоту, а навстречу лиса. А дядя говорит: вот шуба будет. А я — бегом в резиновых сапогах…
Резиновые сапоги — понятно: дело происходило на болоте. Только вот почему «шуба», а не «воротник»? Лиса ведь…
читаю я давно знакомую, но не теряющую притяжения сказку.
— А что такое чредой? — вдруг задумывается Антон. — Как это?
— То есть по очереди, чередуясь.
— Колонной?
— Да нет… А впрочем, подожди. Колонной? Я думаю, можно и так выразиться. А кто тебе сказал?
— Никто, и так ясно.
Изредка мама выкраивает время и для себя, гулять отправляемся все вместе.
Недавно на улице встретили собаку, овчарку. Неся в зубах мужскую перчатку, она неторопливо шествовала по тротуару. Хозяин, с поводком в руках, словно забыв о ней, шагал и горячо спорил о чем-то с приятелем несколько поодаль.
Сначала Антон быстренько качнулся к моей ноге, а когда собака и ее владелец отдалились, сказал:
— И у меня тоже… Я играл в снежки и сбросил варежки. И вырвалась овчарка и схватила, Я — за ней… И отбил снегом… Только это другая.
Мы постояли около стадиона, послушали музыку. Мимо решетки проносились веселые люди, шуршали, позванивали коньки.
— Папа, знаешь, когда мы катались, — Антон отступил на пару шагов, — я вот так, вот так. — Он взмахнул одной, потом другой рукой. — Ты видел бег на коньках по телевизору?
— Да-а, — я кивнул.
— Беговыми — з-зык, з-зык…
— Ты? На беговых?
— Когда тебя не было… — Он сказал и снова приник к решетке, за которой гудел каток.
«Пора уже покупать и коньки», — подумал я и поглядел на жену.
Она улыбнулась и произнесла:
— Пора, папа, пора…
— Мама, включи, пожалуйста, телевизор…
— Нельзя, Антоша. Ты же знаешь: детские передачи уже кончились.
— A-а, сами-то вы будете смотреть.
— Это для взрослых.
— Это не для кого, это, наверно, про войну…
— Нет, нет, сыночек, скоро спать. А то опять не выспишься.
— Ты бессовестная…
Последнее слово сказано негромко, но, однако же, так, чтобы мама могла расслышать. Застигнутая врасплох, она секунду-другую молчит и, дабы убедиться, что сын наш еще не совсем потерянный человек, просит подтверждения:
— Что ты сказал?
— Ничего…
Тут явное отступление. Но все же не сдача в плен — это ясно, и обиженная мама не выдерживает: