— Вовка! — ворвался он домой, пугая криком игравшую на полу сестру. — Хуго видел!.. Зуб даю!..
Вовка глядел не понимая.
— Ну, немца, что у нас стоял!.. Денщика!..
— Где? — Вовка тоже пыхнул как бумага.
— На станции, кирпичи разбирает…
Через минуту они уже гнали к вокзалу. Ленку тащили на закорках, по очереди, — своими ногами она все равно не справлялась.
Сивого немца среди занятых медленным делом пленных отыскали не сразу, — он перешел на другой участок. Но наконец мелькнула его рваная, осевшая по самые уши пилотка, потом он оказался совсем недалеко.
— Эй! — срывающимся голосом крикнул Костька.
— Хуго! — позвал и Вовка.
Немец поднял голову и огляделся, точно хотел увидеть того, кому кричали подошедшие. Костька поманил его:
— Хуго!..
— А ну, подальше! — крикнул сидевший неподалеку охранник. Он даже не привстал с тумбы.
— Дядь, этот немец жил у нас! — двинулся к нему Вовка.
— А ну, давай отсюда! — пригрозил конвойный, выпрямляясь. — Кто жил? — Он поглядел на приблизившегося пленного. — Этот?
Немец пожал плечами, продолжая непонимающе, тупо смотреть на подозвавших его людей.
— Этот? — повторил охранник.
Лицо пленного заросло редкой рыжей щетиной, потемнелой на впалых, глубоко провалившихся щеках. Белесые пучки на выступающих надбровьях прикрывали неподвижные, какие-то расплывчатые, мутные глаза — без цвета, словно и без жизни. Но нет, что-то вроде колыхнулось в них: немец сморщил лоб и вгляделся в лицо того, кто только что манил его ладошкой… Потом открыл рот и приложил к губам два грязных пальца.
— Табак… — шевельнул он обметанными серым налетом губами.
Это был не Хуго. Тот был крепче в кости, осадистей, шире лицом. Или нет, не шире, а как-то круглее…
И конечно, — зубы… Зубы у Хуго были, как у лошади, — так говорил о них Вовка, когда Ехимов денщик скалился в хорошем настроении. Но зубы можно было и потерять… Не в них было дело. Дело было в том, что и Вовка поначалу принял этого старика за постояльца; пусть прибитого, опустившегося, заросшего грязью, но — не Хуго… Что-то было в них похожим.
— Хуго… — Костька повторил это, думая уже не о пленном, который успел опустить пальцы и раскрыть рот, обнажив голые десны, а о том крепыше солдате, что каждое утро чистил до блеска свои и Ехимовы сапоги у них на кухне и всякий раз после этого долго мыл сильные, покрытые светлыми волосами руки.
Между тем пленный снова поднес грязные пальцы ко рту, но другим способом, щепоткой, и просипел:
— Эссен… Табак…
— А ну иди! — Солдат-охранник поднял штык. — Работай иди! Табак ему, а?.. Научился! — Он повернулся к ребятам — Ну, что, не он? Не ваш фриц?
Они отрицательно замотали головами, солдат засмеялся:
— Да я понял…
Солнце вечерами стало краснеть, ежиться, закатные лучи его тускло обливали стены и крыши холодным огнем, зажигали ответным пламенем промытые окна, которые сохранили стекло. Плавились понизу над раскаленной светло-золотой кромкой горизонта далекие облака, предвещая ведренный день после ночи. Такие алые закаты наступали с началом учебы, они и радовали, и тревожили, наполняли неясным ознобом душу, заставляли молчать, затаивая дыхание.
— Смотри, — как давно это не делал, показал Костька Вовке. — Здорово, а?
Тот кивнул. Огромные светлые облака застыли над краем неба, рдяная полоса слабела, истончалась.
— Завтра — во будет денек!..
— Ага…
Они подходили к дому, несли за пазухой по целой бутылке боярышника, набранного в посадках. Еще больше его было съедено. До школьных дней было далеко: объявили, что занятия начнутся с первого или даже с седьмого ноября, в день великого праздника. Всем, кто пойдет учиться, нужно приготовить табуретку и стол на двоих, а еще раньше принести в построенный возле школы барак хоть какие-нибудь стекла.
Кое-что уже было приготовлено, например, две табуретки, на которых заранее, каждый на своей доставшейся, Костька с Вовкой вырезали снизу первые буквы имени и фамилии — так мать велела.
— Опять попадет, — мрачно сказал Вовка, поглядывая на красивые — всегда красивые в эту пору, война не война, — облака, которые уже совершенно расплющили красную полоску на границе неба.
— Ты думаешь, сколько сейчас? — стал прикидывать Костька.
— Мои стоят, — скривился Вовка, прикладывая к уху пустую руку.