— Попадет. Я тебе говорил: давай сначала воды натаскаем…
Около дома их нагнала возвращавшаяся со смены Нюрочка.
— Ребята!.. Костя!.. — она была в крайнем возбуждении. — Мать дома, да?
Не успев получить ответа, вбежала в хату.
— Ксюша!
Ксения стирала, — одноруко, приучая потихоньку и подживавшую правую. Отвела с лица россыпь волос, выпрямилась, сердито не замечая сыновей.
— Ксюша!.. — Нюрочка словно не могла слова сказать.
— Ну? Что? Нюра?!
Та оперлась обо что-то и заплакала.
— Нюра!
— Ксюша… Счас мужиков видела с паровозного… Что эшелоны угоняли…
— Да что ты!
— Они наших видели — и Федора, и Колю твово…
— Когда? Видели?! Когда видели?!
— И тогда, и потом… Уже после… И другие видели… Скворцов вот, говорят… К нему надо сходить.
Ксения быстро наклонилась и вытерла подолом потное лицо. Первая устремилась к выходу.
— Нюра, ну чего ты?!
— Я счас, счас… — Нюрочка как-то медленно, бессильно вытирала глаза. Потом зачем-то огляделась, поправила табуретку у стола.
— Нюра!.. Да что ты там!..
— Иду, иду…
— А где он живет-то?
Нюрочка вышла, она все еще дышала тяжело, округляла губы при выдохе. На выдохе и отозвалась:
— Скворцов-то?
— Да…
— Найдем, Ксюша, найдем, милая. Погоди, дай продышусь…
Ксения, облизывая в минуту высохшие губы, тряхнула откинутой головой, отвела с висков волосы…
Билет в прицепной вагон
Пора же, мати, жито жати,
Ох, и колосок налился.
Колосок налился!
Пора же, мати, дочку дати,
Ох, и голосок сменился.
ак и в первый раз, Ольга приехала неожиданно. Было очень рано: по улицам города потекли только первые, еще неторопливые ручейки рабочего люда, и от остывшего за ночь асфальта веяло влажной прохладой — поливальные машины успели окатить мостовые.
Неторопливо двигаясь, Ольга по ясной примете нашла знакомый переулок. Приметой были несколько огромных деревьев — тополей, росших на этой земле, видимо, задолго до того, как поблизости поднялись прямые коробки панельных домов. Деревья стояли не в ряд, кучкой, и для них в асфальте тротуара были оставлены круговые пустоты чуть пошире крепких, толстых стволов.
Постояв чуток у подъезда, а потом и ка этаже, у самой двери, за которой не слышалось ни звука, Ольга позвонила. Михаил с Лидой стояли уже в прихожей, застегивали, как говорится, последние пуговицы, когда вдруг коротко звякнул звонок. Лида даже вздрогнула, — это было похоже на вскрик у самого уха. А Михаил опять, уже твердо, решил про себя: «Завтра же сменю этот чертов гудок».
Ольга прибыла утренним поездом, затемно, и чуток посидела на вокзале, чтобы угодить в самый край — лишь бы застать детей до работы. Так оно и получилось. А Михаил — и обрадованный, и вместе с тем удивленный, — впустив мать в тесную прихожую, сразу же и зажурил ее, что ничего не сообщила, не предупредила их.
— Господи, сынок, не в полтиннике дело, — оправдывалась Ольга. — Телеграмму ведь они могли и ночью принесть. А зачем же вам сон сбивать? Мне ведь какую телеграмму ни занесут, все одно сердце сожмет. Распишусь на бланке, где надо, уж рассыльная уйдет, а я все боюсь распечатать. Право слово.
— Да не на вокзале же сидеть? Дом-то в ста шагах! — И Михаил, и Лида, укоризненно улыбаясь, глядели на мать.
— И ничего, и очень хорошо побыла, — успокоила их Ольга. — Посидела чуток, подумала обо всех. — Она вздохнула.
— Ну, ладно, — заторопился Михаил, — мы побежали, а ты тут командуй. Чай поставь, помойся с дороги. Колонку помнишь как зажигать?
Ольга утвердительно кивнула головой и вдохнула воздуху, чтобы сказать про колонку, успокоить сына, но тот торопился.
— Ну-ну-ну, командуй, — сказал он, — отдохни с дороги.
Ольга понимающе улыбнулась и махнула рукой, — чего уж, мол, сама все знаю.
Когда дети ушли, она разделась, скинула обувь и прошла в светлых шерстяных носках на кухню. Там долго сидела на белой гладкой табуретке, смотрела в окно на голые ветки тополя, дотянувшегося до пятого этажа и даже выше.
На одной из веток возился грач. Он уцепился клювом за тонкий побег и, оттопырив крыло, круто поворачивая голову, пытался его надломить. Грач был молод, — у него был темный, не осветлившийся клюв и плотное глянцевое оперенье. Сучок не поддавался. Грач оставил его и переступил лапами, устроился на ветке поудобней. Затем коротко, на всякий случай, огляделся и решительно ухватился за облюбованный отросток. Ольга словно бы услышала, как хрустнула веточка, грач рывком оторвал ее и взмахнул крыльями. Но то ли слишком тяжелой оказалась ноша, то ли неловко подцепила ее птица и на взлете выбила своим крылом, но хворостинка вдруг выпала из клюва, скользнула по пустым веткам вниз, и грач, описав крутую дугу, взмыл над крышей. «Ай, незадача, — огорчилась Ольга. — Ветвь-то еще живая, а он ее выбрал, глупый».