— Вот какая у вас квартира, все у вас есть, — говорила Ольга, стоя перед зятем. — Или ты неухоженный, или дети?
— Чего вам надо? — От хмеля у Толика отуманились глаза, он напрягал все лицо, разгоняя застилающую пелену. — Чего вы все время лезете? А? Чего вы…
— Тьфу! Глаза бы не глядели! — Ольга, точно флаг, вскинула на руках хныкавшую внучку и заторопилась из кухни вон.
А Зинаида, вышедшая следом, быстро скрылась в маленькой комнате и там, на Вовкином диванчике, приготовила для мужа подушку и расходное байковое одеяло.
Ольге хотелось и дочери сказать что-нибудь горькое, чтобы и ее лишний раз проняло, — уязвить как-нибудь, поддеть, пусть бы огрызнулась, показала б хоть раз характер, но она перетерпела огонь в груди.
А потом Зинаида вдруг торопливо оделась и ушла, оставив мать достряпывать поздний ужин, и, возвратясь через недолгое время, положила перед нею билет на поезд. «Вот, езжай к Мишке, — сказала она, — поживи там. А заодно и обговоришь с ним все, что надо. Некуда будет деться — сам будет Лариску в ясли носить. — Это она добавила про Толика. — А заболеет — пускай сам справку берет и сидит. А ты езжай, когда-то все равно надо ехать».
А Толик и к ужину не вышел, и вообще всю ночь пролежал на сыновнем месте, как был, в одежде, в носках, скрючив ноги. Ольга в перерывах ребячьего егозенья слышала его стесненное размеренное дыхание и упорно силилась выбросить из головы заигранно шипящие слова: «За жену завалюсь — и ничего не боюсь». «Что же это за мужики еще, что за бабой хоронятся?.. — перебивала она навязчивую мысль другою, более правильною, как определила она своим долгим жизненным опытом. — Что же это за мужики, скажи на милость?..»
Постелили Ольге в большой комнате на раздвинутом кресле. Долго еще говорили до сна о разных делах, вспоминали родных. Лида о некоторых и не слыхала до этого дня, да и Михаил уже забыл и забывал многих. Ольга понимала это, не обижалась за стершиеся в памяти у молодых родственные корешки, — никакого, ни духовного, ни материального питания не несли Михаилу эти иссохшие жилки.
— Сынок, я забыла спросить, — уже сидя на краешке своего ложа и переплетая скудную косицу, подозвала Ольга Минакова. — Днем тут у кого-то ребеночек голосил, ну так голосил, так плакал. Вроде как кинутый.
— Где? — Михаил поднял глаза к потолку.
— Нет-нет-нет, сынок. Где-то вот тут. — Ольга, прислушиваясь, выпустила из пальцев истаявший хвостик и показала на заднюю стенку — Вроде как вот тут. — Она ладонью промокнула набухший слезой нездоровый глаз и добавила — Ну нет сил как плакал…
— А-а-а! — Минаков, смеясь, затряс головой. — Это собачонка, собачонка. — Он опустил руку к полу. — Песик вот такой, болонка. Всегда воет, когда один остается. Это он.
Ольга молча и вроде бы понимающе кивнула, но глаза ее были полны совершенного недоумения. Оно легло и на лицо и не сходило с него еще долго и после того, как Михаил, посмеявшись над материным заблуждением, отправился к себе.
Свою дверь молодые плотно прикрыли, и Ольга осталась одна. Она опять попридержала дыхание, навела уши на подозрительную стенку. Нет, ничего похожего на рыдания. Квартирные шумы сливались в единый, наполненный жизнью гул, н ни в одной различимой, вдруг выделяющейся ноте — звуке голоса, быстрых шагах, глухих неясных стуках — не улавливалось никакого трагического тона.
Ольга успокоенно вздохнула. Поглядев на зашторенное окно, принялась раздеваться. Достала из жесткого, с железными уголками чемоданчика ночную рубашку — длинную, тяжелую, с кружевной оторочкой понизу, у шеи и на рукавах, — бережно натянула ее на голову и привстала. Рубашка быстро и неслышно стекла вниз, до самого пола. Ольга села, прижала на коленях скользкую ткань. Санькин подарок. Сколько уже лет. Дома в комоде лежит, в гостях лишь и потребляет ее Ольга. Поначалу решила было отдать эту ферязь дочери, да Санька не позволил. Надо носить, — некому оставлять после себя, у всех все есть… А с собою не возьмешь…
Ольга обвела глазами комнату. И здесь, с тех пор как она побыла, кое-что переменилось. За плотным стеклом в серванте — нарядная нерасходовая посуда, разных размеров рюмки, рядами повторенные во внутреннем зеркале. У боковой стенки наготове маломерный столик: будьте любезны, читайте газеты. Они сложены стопкой в сквозной щели и вольно кинуты сверху — видно, что посвежее. Над столиком тикают часы.
Ольгу потянуло встать, и прочесть выведенную на медной бляшке надпись: «М. Г. Минакову за высокие показатели…» Но дарственные слова она помнила наизусть и потому не встала с постели, а повторила, слово в слово, золотую вязь про себя, прошевелив, сколько надо, губами, прислушалась к слабеющему пульсу многолюдного каменного гнездовья.