— Тихо… Неужели есть где тихо? Есть такие места? — Ольга, как бы не соглашаясь, покачала головой. — Не знаю… — Она наклонилась над столом. — Ты послушай радио, Семен Федорович, послушай, что говорят. На Кавказе — это же самый юг? — на Кавказе тяжелые бои, в Мурманске, на другом конце земли, тоже. Теперь Ленинград, Сталинград… Везде они…
— Немцы?
— Да.
— Кишка тонка, в Мурманске нету их. Они через море хотели обхватить, да не тут-то было. А в Севастополе тоже наткнулись… А в Сталинграде что делается? Все их главные силы и штабы ликвидированы. Большие тысячи в плен сдались — все померзшие, голодные как собаки. Всех лошадей своих поели. А ты говоришь…
— Да я-то что, побыстрее бы все кончилось…
— Кончится, кончится, терпеть только надо.
— Да уж как терпим.
— Погоди, еще как заживем, удивляться будем…
Ольга хотела сказать, что ее Георгий первое время тоже где-то на юге воевал (она поняла это по намеку в одном из писем, что, дескать, холодов там больших не бывает), но тут же решила, что этого делать не стоит, потерпит Георгий, что лучше спросить бригадира о жене — не вышло ли в конце концов с нею какой ошибки. Но и это отмела и сказала то, что больше всего трогало сердце:
— Господи, дочка нашлась, дите родное… Радость-то какая, господи! У меня вон двое, ребята. Иногда просто зла не хватает, как уродничают, приопнуться некогда, а как подумаешь, что случится…
Ольга затрясла головой, потом повернулась в сторону скрытых занавеской детей — там заскрипела качалка, завозился младший. Но сын затих, и она продолжала:
— В них и жизнь вся. Если б не они… — Ольга на полуслове вдруг всхлипнула, прижала порожний рукав накидушки к глазам.
— Вот уж зря! — Труфанов шумно задышал. — Ну что ты, право? Сама говоришь одно, а… — Он поморщился, потом, точно вспомнив, быстро потянулся за бутылкой. — Вот, давай еще выпьем, давай за все хорошее и за твоих ребят, за нас с тобой…
Ольга обмахнула глаза, отозвалась:
— Правда что, что горевать зря? Живые пока. А вон как бывает: вон Вера-маленькая теперь одна осталась с тремя, у тебя дочка будет без матери…
Опять слова получались безрадостные, и Ольга неожиданно сделала крутой заворот:
— Вот и сходитесь с Верой-маленькой…
Труфанов уже наполнил стопки, Ольге налил чуть поменьше. Он легко уловил шутинку в ее последней фразе. Пододвигая к ней ее стаканчик, медленно произнес:
— А я к тебе пришел и выпить хочу за тебя…
Первый густой хмель ровно разошелся по всему телу, в глазах прояснело. Ольга сидела, сложив руки на коленях, и вслушивалась в голос Семена Федоровича. «Ах же ты какой… Поймал укол в словах о Вере-маленькой… А я же просто так, сорвалось». Она сидела чуть склонясь, в высвечиваемой коптилкой вырезе рубашки белели груди. Освобожденные от лифчика, они мягко упирали в ткань, выдавливаясь упругими срединными бугорками. Семен Федорович силился не глядеть на их плавный разъем в глубине, удерживал взгляд выше — на подбородке, на губах Ольги.
Зажмурив глаза, она выпила вторую рюмку, поперхнулась, торопливо стала ловить в миске скользкий гриб. Труфанов придвинул к ней хлеб. Отковыривая маленькие кусочки, удерживая крошки, Ольга ела сладкий мякиш… Крупная прядь выбилась из подбора, заслонила часть лица, и Семен Федорович даже подался в сторону, чтобы прийтись напротив.
Огонь разгорался, все обретало другие краски. Ольга видела, как волнуется ее бригадир и как упорно он глядит на нее и словно мучается от этого. Она заметила даже, как он борется с желанием поласкать глазами ее грудь, и только подобралась, сжалась вся, но сдержала руки, не запахнула разошедшихся бортов одежки. А кровь ударила в щеки, и погасить их жар было, кажется, невозможно.
Ольга уронила голову на вытянутую по столу руку.
— Ты меня напаиваешь…
И ее голосе не было укора, тревога была, а укора Семен Федорович не услышал. Он потянулся вперед и погладил ее волосы и прошептал что-то, а потом встал и подошел ближе, вплотную, прижался телом к опущенному плечу.
— Оля… Оля… Милая ты моя…
Ольга встала, голова у нее закружилась, глаза были закрыты. Накидка соскользнула с плеча, она потянулась за нею рукой, но руку перехватил Семен Федорович и стиснул слегка в запястье и повлек Ольгу к себе. Она не сопротивлялась, стояла прямо и безвольно и все чаще и труднее дышала. Неожиданно почуяв запах гари, она удивленно приоткрыла глаза: в комнате было темно, коптилка не горела — лишь чадил еще, умирая, огонек фитиля.
— Что же это мы делаем, Семен Федорович? — шептала Ольга в полном мраке, поддаваясь его движению и не отстраняя ищущих рук. — Что же это мы делаем?..