— Нам не обязательно дальше что-то делать. Все нормально, — и я увидела, что он говорит совершенно искренне, и, провались все к чертям, влюбилась еще сильнее.
— Но я хочу, — шепнула я, и у меня немного защипало в глазах.
Ник серьезно посмотрел на меня.
— Ты уверена?
Я кивнула.
— Точно уверена? — переспросил он, прикасаясь к моей нижней губе.
Я снова кивнула.
Он поцеловал меня — мягко, нежно, потом улыбнулся мне в губы:
— Достаточно уверена, чтобы пойти за меня замуж?
— Ник, — сказала я, не в силах удержать смешок, — не мог бы ты, пожалуйста, заткнуться и заняться делом?
Он так и поступил, и это было нежно и медленно, и сладко, и, о боже... казалось предначертанным на небесах, и внезапно мне стало понятно, почему написаны все эти сонеты, напечатаны все эти открытки, сняты все эти фильмы. Потому что это... настоящее. Впервые за очень долгое время я доверилась другому человеку, и он заботился обо мне. Лелеял меня. Занимался со мной любовью. Все растиражированные клише оказались правдивыми.
Когда все закончилось, и мы лежали, сплетясь телами, разгоряченные, тяжело дыша, когда померкло сияние и замедлилось биение сердца, мои глаза распахнулись и ледяной ужас заполз ко мне в постель. Страх, что меня бросят, или разоблачат, или осмеют... да что угодно. Мне было всего двадцать, и я не анализировала свои чувства, так же как не совала руку в мешок, полный битого стекла. Я просто понимала, что до чертиков боюсь.
— Ладно, я должна… мне нужно… мне пора бежать, — прокашлявшись, зачастила я. — Все было офигительно, как говорят в нашем штате на заливе (13). И… э-э, до скорой встречи. Спасибо, Ник. Пока. — Я подхватилась, сгребла свое платье и трусики, на ходу натягивая одежду, выскочила в гостиную и уже открывала дверь, но тут Ник догнал меня и снова ее захлопнул.
— Нет-нет. Нет, ты не уйдешь, — скользнул он между дверью и мной. — Харпер, постой.
— Абсолютно уверена, что ты не станешь удерживать меня против моей воли,— не глядя на Ника, обронила я.
Он долгую минуту смотрел на меня, затем отступил в сторону.
— Что случилось?
— Просто-напросто возвращаюсь в общежитие, понятно? Надо писать, э-э, реферат по истории.
— Не уходи.
— Мне надо. Невелика беда. — Я изобразила улыбку и попыталась завязать бретельку платья, но у меня тряслись руки. Я по-прежнему не могла взглянуть на Ника. Казалось, в моей груди ворочается что-то большое и темное, что-то, желающее причинить мне боль, и черт его дери, если я не была на грани слез.
— Харпер.
— Ник.
— Посмотри на меня.
Что я могла ответить? «Нет»? Я подчинилась, коротко глянув на него.
— Харпер, я люблю тебя. — Его цыганские глаза были серьезными и абсолютно искренними, и та штука у меня в груди быстро, сильно и болезненно сжалась.
— Ник, ради бога, — запинаясь, выдавила я. — Мы едва знакомы.
— Ладно, хорошо, беру свои слова обратно. Ты язва и вредина, но творишь языком такие бесподобные вещи…
Я изумленно хохотнула, и Ник вскинул бровь.
— Можно опять тебя повидать? Можно опять уложить тебя в койку? Пожалуйста, Харпер? — осклабился он, и то, что светилось в его глазах еще секунду назад, сменилось озорным огоньком.
Я улыбнулась в ответ, и темная штука осела, оставив меня буквально обмякшей от облегчения.
— Я страшно занята, хотя всякое может случиться.
— Побудешь еще немного? Пускай даже я с трудом тебя переношу?
Я колебалась. «Лучше бы тебе уйти», — твердил мой мозг.
— Конечно, — ответила остальная часть меня.
Знаю, я должна была хотеть того, чего хотят все нормальные люди. По идее, будучи любимой, я должна была чувствовать себя защищенной, желанной и счастливой. И у Ника действительно получилось внушить мне эти чувства. Отчасти. Но мне никак не удавалось подчинить себе ту темную, тянущую штуку внутри. Я все время задавалась вопросом, когда же грянет гром, когда идиллия закончится и каким при этом окажется ущерб.
Мне было всего двадцать, меня воспитал отец, который избегал разговоров о запутанных человеческих эмоциях, от меня отказалась когда-то обожавшая меня мать. Я старалась не думать о плохом, но где-то в глубине сердца, на краешке сознания таилась мысль, что Ник в любой момент может меня бросить. Моя собственная мать поступила так... что помешает парню? Лучше не отдаваться любви без остатка. Лучше защитить себя как можно надежнее.
Если Ник и чувствовал что-то неладное, он не спрашивал, а если бы и спросил, у меня не нашлось бы слов, чтобы открыть ему правду. Когда родная мать уходит от тебя, не оглянувшись на прощание, трудно поверить, будто кто-то другой может тебя по-настоящему и безоговорочно полюбить. Любовь изнашивается, знаете ли.
Так вот... нам было хорошо вместе. Отношения оставались свободными, а если Ник смотрел на меня слишком... серьезно или вроде того, я командовала ему стереть это выражение с лица, и он подчинялся. Секс же, надо отметить, был сногсшибательным. Не то чтобы мне было с чем сравнивать, но я и так знала. Я делала вид, будто это ничего не значит, и мы не обсуждали эту тему, но все равно я знала.
Ник предоставил мне полную свободу действий, никогда не давил, никогда больше не говорил, что любит меня, перестал шутить о браке. Когда в конце учебного года, через восемь месяцев после нашей первой встречи он уезжал в Нью-Йорк, я чувствовала себя так, словно вот-вот умру.
— Счастливого пути! — бодро окликнула я, когда он сел в свою потрепанную машину, и темная штука в моей груди опасно вздулась. Ник завел двигатель, я же продолжала улыбаться. Вытащила телефон и притворилась, будто проверяю сообщения, которых даже не могла разобрать, так яростно моргали мои глаза.
Но тут Ник заглушил мотор, выскочил из машины, обнял меня, я крепко, до боли, обняла его в ответ, и он неистово меня поцеловал.
— Я буду скучать, — шепнул он, а я не могла произнести ни слова, до того мучительно было представить разлуку даже на день, не говоря уже о том, чтобы навсегда, ведь я, конечно же, не надеялась, что у нас получатся отношения на расстоянии.
Но они получились. Ник ежедневно звонил мне, и мы часами болтали. Он писал мне электронные письма по меньшей мере раз в день, присылал кричаще яркие футболки с надписью «Нью-Йорк Сити», кукол в форме «Янкиз» (я прокалывала им головы булавками и отправляла обратно) и по-настоящему отличный кофе из магазинчика на Бликер-стрит. Тем летом я проходила практику в одной юридической фирме в Хартфорде, и Ник пару раз в месяц приезжал поездом в Коннектикут повидаться со мной, поскольку я как-то стеснялась ездить к нему.
В октябре от аневризмы скоропостижно умерла мать Ника, и я отправилась на машине в Пелхэм, штат Нью-Йорк, на похороны. Когда я вошла, выражение его лица — любовь, удивление и благодарность — поразило меня в самое сердце. Он познакомил меня со своей немногочисленной семьей: тетей, парочкой двоюродных сестер. Родители Ника давно развелись, и мать больше не выходила замуж. Вернувшись на учебу, я посылала ему забавные карикатуры, вырезанные из «Нью-Йоркера» на кафедре английского, и пекла овсяное печенье с изюмом к его приезду.
Ник был саркастичным, умным, внимательным, насмешливым и немного печальным... неотразимое сочетание. Всплеск эмоций при его виде, удовольствие от звука его голоса, возбуждение — все это… пугало. Мы были, простите за банальность, родственными душами, хотя я скорее воткнула бы себе вилку в яремную вену, чем сказала бы это вслух.
Поэтому старалась поддерживать в отношениях легкость, ловко избегала серьезных и прочувствованных моментов, ни разу не произносила три коротких слова. До той самой ночи в Амхерсте, когда Ник приехал на редкие выходные. Я подавала документы в юридическую магистратуру, и по всей моей комнате были разбросаны заявления. Ни один из вузов, на которые я нацелилась, не находился в Нью-Йорке. Даже при том что Колумбийский и Нью-Йоркский университеты предлагали отличные программы экологического права, я не собиралась поступать туда. Не теперь, когда Ник обосновался на Манхэттене, нет уж. Это было бы слишком очевидно. Означало бы слишком многое. Не годится строить свою жизнь вокруг мужчины, как моя мать. Вспомните, к чему это привело.
Ник пролистал анкеты с буклетами университетов: Дьюка, Стэнфорда, Тафтса (14), — и одарил меня долгим, молчаливым взглядом, который я проигнорировала, разразившись какой-то глупой историей о своей соседке и ее неумении загружать посудомоечную машину. Мы пошли в кино на территории кампуса. Я делала вид, будто не замечаю обеспокоенности Ника.