Так, а почему же он ушел? А? Ну? В чем дело? Мужики. Ну правда! Эти мужики! Кто знает, что там творится в их крошечных извилинах? Он только что спас меня от себя самой или откровенно оскорбил? А? И мне теперь надо благодарить его или злиться? Я натянула пижаму, умылась, почистила зубы и улеглась в кровать с разочарованием и… ну да, с облегчением.
Достаточно сказать, что выспаться мне не удалось. Рваные мысли будоражили меня, словно дискуссионная команда, накачанная стероидами.
Ник и я жили в разных штатах.
И что? Попробуй любить на расстоянии.
У нас совершенно отдельные жизни.
Но они не обязаны быть таковыми.
Мы уже проходили через это, и все кончилось провалом.
Но вы изменились.
Да ладно. Люди не меняются.
Он все еще тебя хочет.
Но он просто ушел от меня.
Не будь трусихой.
Мы никогда не преодолеем память о прошлом.
Хм-м. Возможно.
Прошлое меня преследует. Определенно.
Да. Что ж, твоя взяла.
Со вздохом откинув одеяло, я встала с кровати и включила свет, заслужив очень трагический и непонимающий взгляд от разбуженной собаки. Отлично. На часах три пополуночи — совсем не то время, когда стоит принимать правильные решения.
А потом я сделала кое-что, чего давно уже не делала. Села перед зеркалом и пристально на себя посмотрела.
Я знала — как минимум догадывалась — о своей привлекательности. Ладно, о красоте. Моим волосам завидовала большая часть населения планеты. Глаза были зелеными и ясными. Телосложение достаточно крепкое, но при этом женственное.
Просто все дело в том, что мое лицо было и лицом моей матери.
Я не просто на нее походила… я практически была ее копией. Мой отец — высокий, худой, темноволосый и симпатичный. Я — высокая, рыжеволосая и белокожая. Каждый день за прошедшие двадцать один год… каждый день… мне приходилось смотреть в зеркало и видеть лицо женщины, которая меня бросила. Я не слышала ее голоса более двух десятилетий. За все это время она умудрилась прислать четыре открытки — в общей сложности на них было двенадцать предложений.
И сегодня мне исполнилось столько же лет, сколько было ей, когда я видела мать в последний раз. Интересная мысль. На самом деле интересная.
Конверт до сих пор лежал в моей компьютерной сумке. Я медленно встала, вынула его, снова села и, еще раз глянув на отражение, вскрыла.
ГЛАВА 17
Следующим утром, когда я вернулась с прогулки с Коко, Ник уже пил кофе и поглядывал из окна маленького ресторанчика отеля. Моя собачка запрыгнула на соседний стул и украла у Ника кусочек бекона, а я потрепала его по волосам, прежде чем сесть.
— Привет, — сказал он, немного смутившись от дружеского жеста.
— И тебе привет, — ответила я. — Спал хорошо?
— Да не особенно, — вздохнул Ник. — Бодрствовал несколько часов, изнывая от похоти, как подросток.
— Принято к сведению, как полагается, — кивнула я. — Что ж. Ты твердо и бесповоротно намерен добраться сегодня до Миннеаполиса, Ник?
Его глаза сузились.
— А что?
— Как насчет небольшого крюка?
Видимо, Ник уловил мое настроение, так как подарил мне долгий, испытующий взгляд, словно читая душу. (Ой. Ванильно-то как. Извините)
— И куда же сердце тянет?
— Абердин, Южная Дакота. Часа три-четыре отсюда. В смысле, если я буду за рулем.
— А что в Абердине?
— Хочешь сказать, что там, кроме памятника Сидящему Быку? (31) — переспросила я, набравшись сведений в Гугле несколько часов назад. И отхлебнула его кофе, получив в ответ гримасу.
— Угу. Кроме этого.
— Моя мать.
Потребовалось немало сил, чтобы произнести эти два слова вслух… внезапно мне расхотелось подшучивать, руки затряслись, и кофе Ника выплеснулся через край. Он забрал у меня чашку и сжал обе руки в своих, сжал крепко.
А когда наконец заговорил, то был немногословен.
— Скажи, когда будешь готова.
***
Мой тринадцатый день рождения выпал на субботу, но еще в пятницу мы с родителями отправились в Бостон. На самолете, о да. Паром шел только до Вудс Хоул, а оттуда нам бы пришлось брать билеты на автобус или ехать на старенькой «тойоте», а это ну совсем не подходило к шикарному вечеру, запланированному мамой.
До того мы с ней несколько недель изучали самые лучшие рестораны в городе, сравнивая виды, декор, привлекательность улицы, меню и винные карты… не то, чтобы я собиралась пить, конечно, просто хотелось оценить класс заведения. Слово «класс» очень много значило для моей мамы. И наконец мы сошлись на «Лез Этуаль».
— Идеально, — подытожила она. — Харпер, это место просто создано для нас. Осталось только привести в порядок твоего папу, и мы готовы.
Она даже позволила мне прогулять школу в этот день! Маму я любила больше всех, и так было всегда. Она выглядела гораздо моложе родительниц моих ровесников, порой на целое поколение. И была такой красавицей! Она, само собой, раньше работала моделью и никогда не теряла стремления выглядеть фантастически. Все тот же четвертый размер, блестящие волосы и зеленые глаза. Мама выглядела лет на десять моложе своих тридцати четырех и знала об этом. Флиртовала она замечательно, и конечно же, все папы ее обожали и потихоньку оценивали попку или грудь мамы, когда она появлялась в топиках с низким вырезом, облегающих джинсах или мини-юбках. У нее были вкус, стиль и прекрасное чувство юмора. Я бесконечно гордилась тем, что ее дочь. Единственным настоящим различием между нами стала способность к учебе — у меня она присутствовала, у мамы — нет. Во всем остальном мы были практически близняшками.
Когда мои одноклассники рассказывали, какую ненависть, отвращение, отчаяние испытывают по отношению к своим матерям, я приходила в недоумение и ужас. Неужели? Им не позволили посмотреть фильм «Красотка»? Но почему? И что такого, если главная героиня — проститутка? Их по-прежнему отправляют спать по часам? Да моя мамочка разрешает мне не ложиться до тех пор, пока я сама не захочу, и мы смотрим телик, едим фастфуд и красим друг другу ногти. Их мамы не позволяют дочерям делать макияж? Ого. Надо же.
Моя мама была не такой. Она была в сто тысяч раз круче, чем эти плохо одетые стареющие дамочки с короткими волосами, прихваченными розовыми в клеточку ободками, или того хуже, сдавшиеся под натиском быта бабищи с двадцатью килограммами лишнего веса и седыми корнями волос, одетые в мешковатые обвисшие джинсы и безразмерные фуфайки. Бе-е. Нет уж, Линда — я называла ее так с девятилетнего возраста — Линда была особенной. Она учила меня правильно одеваться, всегда приходила домой с классными маленькими штучками… нет, никаких там чулок в сеточку а-ля Мадонна. У нас с Линдой был класс. Хоть мы и не принадлежали к сливкам общества, но выглядели дорого, и когда нас путали с туристами, мама испытывала особую гордость. Она учила меня, как подкалывать мальчишек и потом заставить их в меня влюбиться, как флиртовать, как стать популярной и заправлять представителями обоих полов. И Бог свидетель, мама научила меня получать максимум выгоды от внешней привлекательности, потому что «смирись с этим, Харпер. Мы с тобой сногсшибательны». В то время как мои сверстницы мрачно тащились сквозь отрочество, я уверенно стояла на ногах. Более симпатичная. Лучше одетая. Веселая. И все благодаря маме, обучившей меня всем своим секретам.
Так что вечером накануне моего тринадцатого дня рождения я спустилась по лестнице в синем мини-платье без бретелек, лодочках с семисантиметровыми каблуками, с подведенными глазами и легким мазком блеска на губах. Волосы я убрала в греческом стиле, выпустив отдельные локоны из узла, чтобы подчеркнуть свою длинную грациозную шею. При моем появлении отец поперхнулся пивом.
— Линда! — рявкнул он, отвернувшись от меня. — Ради всего святого, ей всего тринадцать!
Моя мама вышла из спальни.
— И она восхитительна! Погляди на себя, Харпер! О господи! Мы как две сестрички!
Точно. На ней были серебристое платье с жемчугами и лодочки с убийственными шпильками, инкрустированными фальшивыми жемчужинками. Макияж привлекал внимание к ее алым губам — так дерзко и так по-голливудски.
— Это немножко… чересчур, тебе не кажется, Лин? — сделал вторую попытку папа. — Она выглядит на… двадцатник.