— Здравствуйте, — произнесла она.
Ее голос! Боже, я так давно не слышала ее голоса! Он остался прежним, и мое сердце захлестнула волна любви и надежды.
— Привет, — выдохнула я. Я впитывала каждую деталь… ее все такой же идеальный макияж, брови, выщипанные тоньше, чем тогда, родинка на щеке… Я забыла о родинке! Как я могла забыть об этой родинке?
— Может, предложить вам для начала какие-нибудь напитки? У нас лучшие молочные коктейли на всем Среднем западе!
Ее взгляд перешел на меня, прямо на меня, и я ждала этого — шока, узнавания, слез, объяснения, абсолютной и полной радости. Той же любви, которую сама ощущала сейчас.
— Или просто немного кофе? — продолжила мать.
Она смотрела прямо на меня, но выражение ее лица не изменилось. Милое. Вопрошающее. Мать взглянула на Ника и улыбнулась.
— Так что пьем, ребята?
— Давайте кофе, — ответил кто-то. О. Это была я.
— Сейчас принесу! — весело воскликнула она. — Сегодня блюдо дня — горячие бутерброды с тунцом, и оставьте местечко для пирога с черникой, он только что из духовки. Мигом вернусь!
А затем она исчезла.
— Иисусе, — выдохнул Ник.
Я ничего не сказала. Мое сердце успокаивалось и замедлялось… и кажется, леденело. Может, даже полностью остановилось. А нет, стучало по-прежнему. Точно. У меня все в порядке. Это ничего не значит. Потом, поняв, что уже некоторое время не моргаю, я на секунду прикрыла глаза.
— О, солнышко, — нежно сказал Ник.
— Пока, Кэрри, хорошего тебе дня! — крикнула моя мать кому-то. Затем вернулась к нашему столику с двумя кружками, поставила их и разлила по ним кофе. — Так что, ребята, определились с заказом?
Она что, на самом деле меня не узнала? Я же ее ребенок… единственный ребенок. Ее маленькая девочка. И, провались все к дьяволу, я выглядела точно так же, как и она.
— Мне горячие бутерброды с тунцом, — произнесла я нормальным голосом.
— Мне тоже самое, — сказал Ник.
— Картошку-фри или капустный салат? — спросила она.
Я ненавидела этот салат. Я его ненавидела. Она что, и это забыла?
— Фри для двоих, — ответил Ник.
— Уже бегу! — сказала она, хватая наши меню со стола. Мать устремилась прочь, задержалась, чтобы поболтать с кем-то у стойки, затем снова исчезла в недрах кухни.
— Харпер, скажи ей что-нибудь, — промолвил Ник. Он встал со своего места, устроился рядом со мной и обнял. — Скажи ей, кто ты! Я поверить не могу, что она тебя не узнала.
Мой рот открылся, потом закрылся и вновь открылся.
— Нет, все нормально. Если она не хочет… ух… — Мой мозг отказывался работать. — Думаю, нам нужно уйти, — прошептала я.
— Милая, эта женщина кое-что тебе задолжала, — яростно бросил он. — Хочешь, я скажу ей? Расскажу, кто ты такая?
— Нет! — зашипела я. — Нет, Ник! Давай просто выберемся отсюда, ладно? Пожалуйста, Ник. Отвези меня куда-нибудь в другое место, прошу тебя. Пожалуйста.
Он поколебался, потом кивнул и полез за бумажником.
— Нет, я сама. — Я открыла сумочку, схватила бумажник, вынула стодолларовую купюру и сунула ее под миску с сахаром. — Идем.
Я не чувствовала, что иду… скорее, что плыву, причем медленно. Остановит ли она меня? Назовет ли по имени? Схватит за руку и сожмет в объятиях, целуя, рыдая и извиняясь?
Нет. Ничего из вышеописанного. Ник открыл передо мной дверь, и я вышла. Если моя мать и заметила это, то ничего не сказала.
ГЛАВА 18
По дороге назад я ничего не видела, но вот наконец мы оказались рядом с машиной. Ник открыл пассажирскую дверцу, я села и пристегнула ремень. Мой разум, казалось, превратился в чистый белый лист, однако я все подмечала. Облака, бегущие на запад. Желтый «мини-купер», точь-в-точь как мой собственный. Прохладно. Ник что-то ищет в телефоне. Маленький носик Коко у моего подбородка — оказывается, я сжимала ее в объятиях. Я поцеловала шелковистую макушку, ощутила милое крошечное тельце, сильное и в то же время хрупкое. Когда мы вернемся в Мартас-Винъярд, я дам этой собачке все, что она пожелает. Час беготни за теннисным мячиком на пляже. Вечер, посвященный поглаживанию брюшка. Филе-миньон на ужин — целую гору.
— Уверена, что хочешь уехать? — спросил Ник, взглянув на меня. Я смотрела вперед.
— Уверена.
— Ладно. — Он завел машину, и мы тронулись. Спустя несколько минут мы очутились перед большим кирпичным зданием. Отель «Уорд». Вроде бы неплохой. Ник пошел к стойке регистрации и попросил номер. Последовал спор о Коко. Ник открыл бумажник и извлек оттуда несколько банкнот. Спор утих.
Сегодня я видела свою мать.
Громадное нечто взбухало внутри меня словно… словно нефтяная скважина, вот-вот готовая прорваться на дне некогда первозданного океана. Ох… черт. Я же не собираюсь… И не стану… Я же не плакса, так? Нет. Конечно, нет. Глубоко вдохнув, я попробовала сдавить это темное и голодное нечто — и преуспела, задвинув куда-то вниз со всей возможной силой.
Ник вернулся, волоча наш багаж.
— Все нормально? — спросила я, и он странно на меня посмотрел и ответил, что все хорошо, потом взял за руку и проводил к лифту. Динь. Отлично. И ждать не понадобилось.
Я пыталась стереть любые мысли и сосредоточиться на обоях, пуговицах, Коко. Мы приехали на нужный этаж, прошли по коридору. Ковер с орнаментами. Очень милый.
Ник открыл дверь номера. Мы вошли. Ха. Ничего. Лучше, чем я ожидала. Коко принялась вынюхивать вервольфов по углам, потом, довольная их отсутствием, запрыгнула на середину кровати.
Ник повернулся ко мне и открыл рот.
— Стой. Погоди, — промолвила я, отступая на шаг. Мое лицо исказилось, то темное нечто вновь поднялось наверх, и ладони сами собой вскинулись в оборонительном жесте. — Мне нужно кое-что сказать.
Внезапно мне стало трудно дышать. Легкие вроде бы опустели и стянулись. Рот открылся, закрылся и снова распахнулся.
— Ник, — сказала я, и голос звучал низко и грубо. — Все, что ты обо мне говорил… о том, что я заторможенная и бессердечная… правда. Мне так жаль. Так жаль, Ник, из-за всего, что я натворила тогда. Я считала, что смогу быть… наверное, нормальной, но… то есть, если ты посмотришь, от кого я произошла… я такая же, как она. В точности.
Горло сжимало так, что я едва могла дышать.
— Она даже не узнала меня, Ник, — шепнула я. — Я ее единственный ребенок, а она меня не вспомнила. Или еще хуже — вспомнила... Моя мама… моя… мне так жаль, Ник. Я очень сожалею.
Потом Ник обнял меня и крепко прижал к себе.
— О, милая, — произнес он, и эта доброта буквально меня сломала. Со мной творилось что-то неправильное: я задыхалась, глаза стали горячими и влажными, грудь судорожно поднималась и опускалась, а изо рта вырывались странные звуки. Просто бывает плач, а бывает… вот это, и хотя часть моего мозга испытывала ужасное отвращение, оставшаяся часть не могла взять происходящее под контроль. Святые яйца, не знаю, как Нику удавалось такое выдерживать — стенающие, трубные звуки, толчками вырывавшиеся из меня, пальцы, когтями впившиеся в рубашку на его спине, мокрое лицо, вжавшееся в изгиб его шеи.
Затем Ник слегка наклонился, поднял меня, отнес на кровать и уложил. Я свернулась на своей половине в позе зародыша. Иронично, не так ли? Мой рев был чудовищно страшен, рыдания прорывались наружу, они причиняли боль, и неоткуда было взять то, что помогло бы с этим справиться.
Ник стащил с меня туфли, лег рядышком и притянул к себе, уложил мою голову себе на плечо и стал поглаживать волосы. Затем дотянулся до тумбочки, подал мне коробку бумажных платков, потом поцеловал меня в макушку и прижимал к себе, пока я рыдала, рыдала, рыдала без остановки. В моем сердце звучало только одно слово — одно ужасное, жестокое, лживое, примитивное слово.
Мамочка.
Как же долго я считала, что мать ко мне вернется. Я была ее лучшей подружкой, ее маленькой куколкой, ее доченькой. Года шли, надежда покрывалась коростой, и я поняла, что люди постоянно ранят друг друга, и, как говорится, коли ты ободрала сердце о твердые грани их равнодушия, кожа снова нарастет. Плохое случается, и ты просто переживаешь все это.
Вот так я и думала до сегодняшнего дня, когда вспомнила, как сильно я ее любила, как истосковалась по ней, как молилась о ее возвращении. Как даже сегодня надеялась вновь завоевать любовь мамы.