В АВГУСТЕ
Давай поехали!
В часовне шел урок.
Никанор Никитич Головин еженедельно по вторникам и пятницам от пяти до семи преподавал всем желающим работникам автобазы теорию автомобильного дела, дабы впоследствии нынешние мойщицы, уборщицы, вахтеры и счетоводы с машинистками могли сами сесть за руль автомобиля. Этот маленький отряд своих учеников Никанор Никитич не очень жаловал за "текучесть" состава и за "верхоглядство", как он выражался. Современный автомобиль представлялся эталоном сконденсированного человеческого гения, старый инженер никогда не уставал восхищаться остроумной простотой устройства того или иного узла автомобильной конструкции, не уставал находить особую, "неповторимую прелесть" в самых разных системах двигателей, в том, как организованы приборы системы смазки, даже процесс карбюрации вызывал в нем чувство гордости за человека, который "такую штуку, черт дери, выдумал".
С совершенно особым жаром рассказывал он разные невеселые притчи, связанные с историей автомобиля, с тем, как бесславно, в глубокой нищете, никем не признанные, гибли талантливейшие конструкторы, не пожелавшие пойти в услужение к автомобильным магнатам. Вся автобаза со слов Никанора Никитича знала печальную повесть о жизни и смерти инженера, построившего прекрасный автомобиль "Линкольн". Несколько таких машин с хромированными собаками на радиаторах порою проносились по Ленинграду, и странно было думать, что человек, построивший этот прекрасный автомобиль, умер в глубокой нищете и гроб его везли на кладбище ребристые, нарочно очень плохие лошади, чтобы все видели, как не надо вступать в конфликт с сильными мира сего, особливо с такими, как Генри Форд.
И сейчас, когда Жмакин вошел в часовню, Никанор Никитич тоже рассказывал о самоубийстве талантливого итальянского конструктора моторов и о том, что секрет этого, по всей вероятности замечательного мотора погиб вместе с изобретателем. Вахтер дядя Веня, всегда сердитая, с поджатыми губами уборщица Еля, мойщицы, счетовод Анна Анфилопиевна, которую звали "Антилоповна", слушали пригорюнившись, потом поднаторевший на международных вопросах кладовщик Лошадный подытожил:
- Я так считаю, товарищ Головин, что в капиталистических странах развитие различных видов транспорта происходит хаотично, на основе конкуренции крупнейших промышленных и транспортных акул. Исключительно в погоне за прибылями и в страхе перед кризисами...
- Да, да, пожалуй, так! - торопливо согласился Головин. Он всегда очень быстро соглашался с Лошадным...
Жмакин немного еще послушал, потом пробрался к себе в алтарь, где теперь стояла его койка, немножко подремал, с полчасика, не больше, проснувшись, взглянул на ходики и опрометью кинулся во двор к Геннадию, который его уже ждал. Дежурный техник, тот самый давний неприятель Жмакина, который всегда расхаживал в желтой кожаной куртке - фамилия его была Цыплухин, - велел взять "девяносто шестьдесят два".
- Так она же бросовая машина! - возразил Геннадий. - На ней нормально заниматься совсем невозможно.
- Вам же ломать? - сказал Цыплухин. - Или вы хотите ломать новую?
И закусил лошадиными зубами свежую папиросу.
- Ладно, пойдем! - сказал Жмакин. - Не расходуй на него свои нервы, Геннадий. Со временем разберемся.
Вдвоем, как близкие друзья, они сели в кабину - Жмакин за руль, Геннадий сбоку. Вечер был тихий, ясный, теплый. Наморщив нос, Геннадий заговорил точно таким же голосом, каким говорил его инструктор:
- Итак, приступим! Прежде всего ознакомимся с рабочим местом водителя. Вот ваше рабочее место.
- Это где я задом сижу? - осведомился Жмакин, немножко поерзав на сиденье.
- Ага. Перед вами рулевое колесо - штурвал, в центре кнопка сигнала. Под правой рукой вы имеете рычаг коробки передач, слева рычаг ручного тормоза. Под ногами у вас слева педаль механизма сцепления, а правее рулевого колеса педаль ножного тормоза. Дальше вы имеете...
- Ладно, - сказал Жмакин, - теоретически я на все четыре ноги подкованный. Давай поехали.
- Чего, чего? - спросил Гена.
- Поехали, говорю, - повторил Жмакин. - У меня время ограниченное, я через две недели должен права иметь. И так, брат, полжизни псу под хвост ушло.
Геннадий немножко потянул носом. Тон у него стал жалобный.
- Ты погоди, Алеха, - попросил он. - Тут сначала автоматизма нужно добиться. Это не шуточки. Отработать нужно рабочее положение рычагов, чтобы не глядя на них...
- А ты не сомневайся! - жестко произнес Жмакин. - Я такой человек, что, если захочу, через месяц самолетом управлять буду. Во мне "горит огонь желаний", - сурово процитировал он. - Ты давай, Гена, не мешай, и порядок. Ясно? Короче, поехали!
Но Гена заупрямился.
Жалостным голосом он воззвал к жмакинской сознательности и рассказал, что машина дана Геннадию под его личную ответственность. А он так нынче в штрафниках, загоняет машины, потому что попал "в историю". И даже самую историю он хотел рассказать, но не вышло.
- У каждого, брат, своя история, - перебил Жмакин, - некогда нам нынче истории рассказывать.
- Тогда повторяй! - сурово велел Гена. - Что мы имеем перед собой?
- Мы имеем штурвал, - стараясь сдержать раздражение, сказал Жмакин. Имеем два тормоза - ручной и ножной, имеем стартер - вот он - пупка торчит, имеем конус, иначе сцепление, имеем акселератор и рычаг скоростей - вот оно - яблочко. Так?
- А передний щиток?
Жмакин рассказал о приборах на переднем щитке. Геннадий два раза его поправил - он стерпел, хотя поправки были пустяковые. К Геннадию он не поворачивался - глядел прямо перед собой, в смотровое стекло. Геннадий велел ему плавно выжать конус и поставить первую скорость, потом вторую, наконец четвертую.
- Может, поедем? - спросил Жмакин.
- Быстрый ты слишком! - сказал Геннадий. - Меня, знаешь, сколько долбили теоретически, пока я до практики дошел? Итак, слушай, в чем заключается фактор сцепления.
Алексей смотрел перед собой и не слушал: вот по двору, виляя бедрами, прошла мойщица Люба. Вот вернулся из часовни к себе вахтер дядя Веня. Вот пробежала сердитая Еля, размахивая локотками и стуча каблучками.
Геннадий раскраснелся, с каждой минутой он говорил все увлеченнее, потом заставил Жмакина выйти из кабины и поднять капот.
- Теперь гляди сюда со всем пристальным вниманием, - приказывал он, наклонись, не стесняйся спинку погнуть. Шоферское дело - знаешь какое? Которые себя сильно жалеют, могут попечение оставить - тогда шоферские права не про них.
Из конторки второго корпуса вышел техник Цыплухин и позвал Геннадия. Жмакин подумал, вздохнул, сел в кабину, захлопнул дверцу, поднял опущенное стекло и, сжав зубы, включил зажигание. Потом нажал стартер, выжал конус, поставил скорость и дал газу. Грузовик, как жаба, прыгнул вперед. Раздувая ноздри, Жмакин на первой скорости стал разворачивать машину. На секунду он увидел Генку, бегущего навстречу, потом Генка пропал и навстречу побежала каменная стена гаража. Жмакин сильно вертел рулевую баранку, но стены были везде. Тогда он рванул тормоз. Машина остановилась в двух шагах от стены, задрав радиатор, - передними колесами Жмакин успел въехать на кучу щебня.
Он заглушил мотор, вздохнул и закурил.
Через секунду к машине подбежал Геннадий. Пот катился с него градом, на лице была ярость. Жмакин запер кабину изнутри и сказал Гене через стекло, что машина побежала сама.
- Врешь нахально, - крикнул Геннадий и затарабанил в стекло кулаком.
- Успокойтесь, - сказал Жмакин.
Гена походил вокруг машины, покурил.
- Ну, теперь заходи, - сказал Жмакин, - только не верещать. Подумаешь, делов.
- Поставь задний ход, - сухо сказал Гена. - Теперь пять. Да не рви конус, черт паршивый.
Жмакин схватился за руль.
- Пусти руль, - сказал Геннадий.
Машина пятилась на кирпичный брандмауэр.
- Разобьешь машину, - в отчаянии закричал Геннадий, - пусти руль.
- Не пущу, - сказал Жмакин, - а ты пусти. Иначе разобью.
Гена со стоном отпустил. Жмакин быстро вывернул руль и схватился за тормоз. Машина остановилась.